спать давно, как все приличные люди.
– А просто дослушалась она. Договорилась. Лежала бы себе тихенько на топчанчике, авось и пожила бы еще. А нет! Все крутилась здесь, слушала.
Женщина проснулась окончательно. Ладонь под щеку подложила для удобства, напряглась – о чем это толкуют? Что за слышимость в коммуналках, уму непостижимо.
– Чайничек хоть бы кто ей согрел. Но нет же, довели.
– За сынка у нее сердце болело, вот и померла. Стыда не выдержала.
– Да не в сыне дело! Говорить надо, когда люди знающие спрашивают. А эта… сто лет прислушивалась и трепала помелом направо и налево, а тут как язык отрезали. Знаем мы таких.
– Единолишница она, вот кто! А мебели сколько у себя схоронила. И шкатулку мою, мою, памятную, припрятала. Тошно. Ух, мне б туда только зайти.
Ходики на стене тоже не спят, отбивают свое: тик-так, тик-так. Посмотрела Антонина на часы – нет, ну сколько ж можно, время три часа ночи, а эти все лясы точат. Халат запахнула, по коридору до кухни дошла – ух, разнесу! А там никого… Привиделось что ли? Странно. Хорошо ведь слышно было, каждое слово!
Вернулась к себе, легла на топчан и уж на этот раз заснула крепким сном без сновидений, до утра.
Степан Данилович Гроценко пришел ближе к обеду. Смахнул снег с бобровой шапки перед порогом, трижды нажал на кнопку звонка, приосанился и зашел в квартиру. Из комнат сразу повысовывались любопытные носы: чай, не проходной двор, надо бы разузнать, кто таков, к кому путь держит. При виде статной, но грузной фигуры директора гастронома по коридору прошелестел дружный вздох: теперь понятно, как решалась судьба вожделенной комнаты.
«Пристроил свою лялю в Лялин переулок», – чересчур громко хохотнул алкаш Гришка, за что тут же был бит женой. Неприлично же при госте…
Антонина, нет, Тонюшка, Степана Даниловича, конечно, ждала. Она была его любовью – настоящей, а не по зову партии. Дома у него, в отдельной квартире на Чистых прудах, была другая, положенная жизнь и не менее положенная жена Настасья, кроткая, покладистая. Дочки – красавицы-гимназистки: старшая французский учит, младшая уже на немецком шпрехает. Кухарка, водогрей, отдельный кабинет с эркером – чего еще пожелать простому советскому служащему?
Но сердце звало больную печень на подвиги любви.
Тонюшка была его судьбою. Неслучайно через жену же он с ней и познакомился. Пришел однажды в спецсекцию забрать новое платье, водитель в тот день предусмотрительно запил – Гроценко, пока на этаж поднимался, ругал его на чем свет стоит, не мальчик ведь уже «на посылках» бегать, – глаза поднял, а там она! Стыдно сказать, но мальчишкой, в самых первых и робких попытках познания себя, именно такую женщину он себе и представлял. Вот и встретились наконец.
Антонина принимала его по-хозяйски, основательно. На восьми метрах устроила экскурсию не хуже, чем в бывших дворцах: а вот здесь у меня шторы, ах, какие шторы – чисто шелк; а это мой платяной шкаф – ах, какой шкаф; а это, смотрите, – буфет, буфет, чудо как хорош, а это тахта… ну полно вам, до тахты мы еще дойдем!
Предусмотрительно выхлопотала чайник кипятка, яств не готовила – к ней с пустыми руками не ходят. Степан Данилович, мужчина опытный, не подвел: знал, что нет лучшей прелюдии, чем краковская колбаса. Содержимое увесистого пакета из гастронома перекочевало на прикроватную тумбочку: буженина нарезная, сдоба венская, ореховые и миндальные тарталеты, бутыль муската – для нее, бутылка хорошего армянского коньяка – для него.
Но полно, кончена трапеза. Антонина лежит на тахте, будто священная корова из индийских сказок. Белый бок сияет из-под халата. Гроценко ценил в Антонине решительность и отсутствие жеманства. Ее было нестрашно брать. В постели с ней он всегда был уверен, что она сама этого хочет. С женой же, напротив, всегда получалось как-то скомканно: Настасья отводила глаза и в дыхании ее читалось, что она лишь отдает супружеский долг, отчего Степан чувствовал себя неловко.
Но сегодня радостно было директору гастронома. Добытчик он, молодчага, вон какие хоромы любимой женщине организовал. Тонюшка дышит тяжело, приветливо, из-под пухового одеяла только ляжки торчат. Никто из любовников не услышал, как скрипнула дверь и в проеме возник невольный свидетель непотребного действа – Яночка, кутенок Никитиных. Девчушка глядела на них огромными серыми глазами, словно маленькая рыбка, случайно заплывшая на нерест китов. Запах ли буженины привлек ее (вдруг поделятся?), мать ли подослала подслушивать, кто знает.
– Что ж ты пялишься, дрянь такая! – Антонина взглянула из-за Степанова плеча и со всей силы пульнула в Яночку тапком, словно не ребенок был перед нею, а таракан.
Коротко пискнув, девочка скрылась за дверью.
Идиллия была разрушена.
Степан Данилович не любил, когда быстро и скомканно, после вкусного обеда он предпочитал вздремнуть хоть полчасика, тем более куда спешить, когда на улице метель, а жена думает, что он по служебным делам разъезжает. Но сегодня засобирался.
– Эх, Тонюшка, запираться привыкать нужно, совместная жилплощадь, – растерянно пожал он плечами.
Антонина держать не стала. Скорые сборы, переезд, вчерашняя уборка утомили ее. Проводив мужчину, она сначала думала найти девчонку да отчихвостить хорошенько, но быстро перегорела.
Темнело рано, к тому же в такие молочные от снега дни все едино: что вечер, что утро. Она наскоро прибрала комнатку, остатки лакомств собрала в пакет и вывесила за окно – нечего на общую кухню носить, перебьются, – и решила лечь пораньше. Делу время – потехе час.
Потушила лампу, одеяло со всех сторон подоткнула, ноги вытянула и в сон, словно в могилу, провалилась. Спала Антонина обычно крепко, здоровым сном здоровой молодой женщины. Вдруг среди ночи слышит прямо над ухом:
– Вот ведьма бесстыжая, понятно теперь, каким местом она себе комнатку заработала.
– А зашла-то, зашла-то как, тошно барыня!
– Барыня-сударыня, а грязи-то сколько в коридор сапожищами своими нанесла!
– Вот так вот, Коленька, мы с тобой горбатимся всю жизнь, светлое будущее из последних сил приближаем, а кто-то запросто сиськами дорогу себе прокладывает.
Антонина лежит сама не своя. Казалось бы, боевая женщина, смелая, а глаза открыть страшно, будто прямо над ней толпа собралась и ее, не таясь, обсуждают. Да еще и дышать тяжело так, словно на грудь что-то навалилось, и запах тот самый в воздухе – терпко-сладкий, не то илистый, не то гнилостный.
Сама она была партийная, ни в Бога, ни в черта не верила, но сразу вспомнилось Тоне, как бабка ей в детстве сказывала, что в таких случаях надо спросить: к добру или к худу? Мол, это домовой
