бледен, теребил в руках бобровую шапку.
Антонина лежала на тахте синяя, уже остывшая. Комната за сутки успела хорошо промерзнуть. Замыслов закрыл форточку – первый, кто догадался. Степан Данилович нерешительно подошел к дверям, собрался было кинуться к телу, но так и застыл на пороге. Он привык видеть ее пышущей жизнью, веселой, страстной. В том, что сейчас предстало его глазам, он отказывался узнавать любимую женщину.
– Как же так?! – простонал горе-любовник.
– Разберемся, товарищ, разберемся, – ободрял его Замыслов, про себя втайне ликуя – общее горе, может, и скорее сближает, чем удачная сделка.
Действительно, во всем разобрались. Вскрытие показало запущенную форму туберкулеза. На похоронах директор гастронома несколько раз вспоминал: «Это все голодное детство, лучше надо было ее кормить».
Поминки были скромные, и вышло так, что организовали их все в той же квартире № 27 в Лялином переулке. Гроценко расстарался, столы ломились. Соседи радовались: надо же, как эта смерть оказалась кстати! Пришли подружки Антонины из общежития и, отправляя в рот бутерброды, стреляли глазами и коленями попеременно то в Степана Даниловича, то в Замыслова, а то даже – какая неожиданность! – в инженера Людмилы. А что такого? Жизнь идет, ее надо устраивать. Гришка-алкаш приволок баян, и через пару часов трудно было сказать, по какой причине собрались все эти разношерстные люди здесь: день рождения ли чей-то, свадьба ли, а то и просто последний день зимы отмечают.
Уже глубоко в ночи, перед уходом, Замыслов остановил умеренно пьяного директора гастронома в коридоре:
– Степан Данилович, а что это у вас на рукаве? Прилипло что-то.
– Ох, благодарю за бдительность. Похоже, плесень, – присмотрелся, поморщившись, Гроценко.
– Опасное дело. Скорее несите в химчистку, а то домой принесете, подселится еще гадость такая. От нее, говорят, сплошные болячки.
– Спасибо, это мы первым делом!
Кое-как попал в ботинки и вышел на улицу.
Майк Гелприн
Во всю стену
Старик Первухин склеил ласты в субботу, в три пополудни, аккурат под занавес футбольного матча. То ли победную плюху забили наши, то ли, напротив, им – мне в таких вещах разбираться не подобает. Так или иначе, когда телевизор завопил благим матом «Го-о-о-о-о-о-ол!», старикан схватился за сердце, а едва вопль стих, испустил дух.
– Нак’гылся, – прокомментировал случившееся Наум Моисеевич Шапиро. – Инфа’гкт, до’гогуша, это тебе не х’ген собачачий.
Возражать никто не стал. Диагнозы бывший врач-вредитель ставил безошибочно, в особенности фатальные.
– Хорошая смертушка, – позавидовала покойнику старая карга Коновалова. – Чистенькая смертушка, скоренькая. Небось, безболезненькая. Дал дубка, паршивец, и все тут. Не то что я, грешная, отмучивалась.
Возражений не последовало и на этот раз. Коновалова как однажды слегла, так и вправду принялась мучиться. Заняли мучения добрых лет двадцать, под каждодневные стенания и проклятия, достающиеся родне.
Остальные мои постояльцы смолчали. Человеческая кончина была для них событием привычным и заурядным. Можно сказать, набившим оскомину.
– Преставился раб Божий, – гнусил сутки спустя вызванный соседями попик, пока санитары суетливо грузили мертвеца на каталку. – Отдал Богу душу. Во имя Отца, и…
– Человеческая косность неистребима, – вздохнул, не дослушав коллегу, отец Панкратий. – Отдал Богу душу, как же. Чтобы отдать, завешивать надо. А как тут завесишь-то…
Был святой отче кругом прав – попробуй меня завесь, когда я во всю стену. Поэтому в тот самый миг, когда санитары проталкивали каталку в дверной проем, душа старика Первухина сорвалась и, как все ее предшественницы, сделала разумный выбор. Вместо чтоб нырнуть в черную неприглядную клоаку ведущего к Господу Богу тоннеля, юркнула под мою светлую, нарядную, идеально ровную поверхность и была такова.
– Нашего полку прибыло, – приветствовал нового постояльца генерал от инфантерии Соколовский. – Чего озираешься-то, любезный, да глазенками лупаешь? Раньше надо было лупать да озираться, теперь поздно уже. А ну, смир-р-рна!
Душа новоприбывшего генеральскую команду проигнорировала. Она лишь съежилась с испугу, мелко затряслась и выдавила, запинаясь:
– Я г-где?
– Где-где, – ответила похабница Любка, в двадцатилетнем возрасте загнувшаяся от героина. – Да ладно, не киксуй, старик. В Зазеркалье ты. Как и мы все. Радуйся теперь.
Новоприбывшему, впрочем, явственно было не до радости, так что постояльцы смилостивились и наперебой принялись растолковывать суть. Разъяснять, что легенды о магических свойствах зеркал – чистое вранье, потому что никакой магии тут и в помине нет. И что поверья о хоронящихся за зеркалами прибежищах – наоборот, чистая правда. А вымысел об обитающих в зазеркальях душах и не вымысел вовсе. И наконец, что разбитое зеркало и в самом деле к беде. Только вот беда эта отнюдь не длится семь лет, как полагают суеверные недоумки, а наступает мгновенно. И тем зловредней, чем больше затворников разом вырывается из зазеркалья на волю.
– За полтораста лет, – подытожил генерал от инфантерии, – нас тут восемнадцать персон накопилось. Вернее, с тобой уже девятнадцать.
– Правильно товарищ генерал говорит, – поддержал прапорщик Ермолаев. – Кто…
– Господин! – рявкнул на низший чин его высокопревосходительство. – Господин генерал! Сколько раз тебе, дурню, повторять?
– Виноват. Так вот: кто зеркало раскокает, тому и кирдык. Верно, товарищ генерал?
Если бы я умело страшиться, то сейчас бы, наверное, обмирало от ужаса. Придумали тоже, вояки хреновы, – раскокать меня. Сто пятьдесят годков уж живу, и пока…
Ах, простите, забыло представиться. Я французское, из самого Парижа, и изготовлено в зеркальной мастерской «Сен-Гобен». Зовут меня Во-всю-стену, потому что я во всю стену и есть. В торцевую, правда, зато на полную высоту.
* * *
Пару месяцев обиталище покойного Первухина пустовало.
– Делят, гадины, – ворчал старикан, ностальгически глядя на примолкший телевизор, скривившийся платяной шкаф, колченогий обеденный стол и зарастающую пылью редкозубую книжную полку. – Добро мое делят, сучье племя.
– Может, все-таки кобелиное? – уточнила стервозная Любка. – Ты, папаша, на сучку-то не шибко похож. А вот на старого кобеля – в самый раз.
– Заткнись, курва, – прошипел Первухин в ответ. – Нет у меня приплода и не было никогда. Для Зинкиного помета, выходит, все наживал. Такая же шалава, как ты. Взял ее за себя с байстрюком и байстрючкой в придачу – видать, бес попутал. Хвостом годок-другой покрутила – и в суд. Лупцую, мол. А кто, спрашивается, баб не лупцевал? Имущество отсудила. Деньги захапала. И винта нарезала. Одна квартирка, считай, и осталась, родная, кровная. Теперь грызутся, небось, из-за нее Зинкины отродья. До таких вот времен дожил. То есть не дожил.
– Гнида ты обозная, – укорил Первухина генерал. – Кровная, говоришь? Да я этим помещением владел, когда твою прабабку еще не затеяли.
– Правильно товарищ генерал говорит, – поддакнул прапорщик Ермолаев.
– Господин генерал, олух!
– Виноват. Так вот я и говорю: это товарища генерала квартира
