не догадался, а то, небось, и руку на меня подымет. Но какие ж ему дети? И потом, что мне остается… Расплачиваюсь, получается, за свою доброту. Помню, как в первый раз ее в абортарий вела, под руку, дело-то подсудное, она трясется от страха, и я трясусь. Хорошо хоть свои люди в медицине есть, всегда выручат. Сколько ж раз-то ее скоблили? Наверное, раза четыре. Плодовитая, зараза, каждый год несет. Я уж думала, все нутро ей вычистили. А сейчас, похоже, опять: зыркает исподлобья, марли и тряпок уже больше месяца не брала. Надо что-то решать. Может, на лед ее, как на рынок пойдем, толкнуть крепко? Глядишь, сработает.
– Шурка стал совсем невыносимый. Никакого терпения. Конечно, соседи жалуются. Хотя соседи эти – тьфу. Руки вечно жирные, глаза масляные. Грязь одна от них. Везде грязь. А мне что делать, если отец у Шурки мягкотелый? Дом на мне, ребенок на мне. Учиться не хочет, хочет шляться. Вот и приходится стегать. Может, хоть так выправится. Взял моду орать как резаный! От хорошего ремня никто не помирал. И отец его, одно слово инженер, – тютя: я – ремень в руки, а он к стене отвернется, навроде книжку читает. Шурка на него пялится, ноет, да штанишки все равно спускает. Папа, папа! Тюфяк твой папа, бил бы сам, может, лучше было, я все-таки женщина, не та сила в руках…
– Все равно ничего не докажут. Она его сама в интернат сдала, когда жрать было нечего, – не сына, внука. Так что, считай, отказалась. А если бы он с армии вернулся и стал бы претендовать? Нет, так бы эта комната нам никогда не досталась. А я уже не молодею, и вся жизнь так и прошла – на ногах, в дерьме, тащу всех на себе, как двужильная. Мужа, детей, страну – неустанно надо что-то поднимать. А меня, меня бы хоть раз кто поднял на руки. Пот бы мне утер. Так что жалею я только о том, что комнатка не нам досталась. А что бабку Керц удар от известий о расстреле хватил, не жалею ни капли. И без того бы померла.
Лежит Антонина, слушает и уже не разбирает, плесень ей эти истории нашептывает или голоса в собственной голове. Лежит, не шевелится, ни руку, ни ногу поднять не может. Пушок черный, как родной уже, котенком ей на грудь прыгнул, обнял, а на стене, на обоях разными цветами плесень переливается: зеленым, оранжевым, черным… и черный, конечно, главенствует.
А голоса все не замолкают. Кажется Тоне, что слышит она теперь не только соседей по коммуналке, но и других. Вот на черной лестнице в ночи хулиганье из подъезда бедного котенка, которого Яночка спасала, нашли и теперь над ним потешаются, а на первом этаже старуха стонет в предсмертной агонии, и повсюду только этот сладковатый запах смерти, разложения, болота человеческого, неживой запах – ибо от живых людей так не смердит. И сама она, Антонина, стала этим запахом, стала как смерть.
Один только голосок, светлый, живой, от других отличался, но не слышала его Тоня и не услышит больше:
– У нас дома живет что-то плохое. И оно любит мучить, прямо как Яшка котят. Жалко всех так, что плакать хочется. Я к мамке ходила рассказать, а она мне не верит, говорит, выдумываю все, играюсь. Как же выдумываю, если вижу, как оно всех – и мамку с папкой, и Яшку, и Семена с Наташкой – жрет. Оно злостью человечьей питается. Я ночами чую, как и ко мне подбирается, шуршит – черно-зеленое такое, противное, болотом пахнет, но пока не трогает. Я всех спасти хочу, но они меня не слушают…
* * *
Утро в коммунальной квартире № 27 в Лялином переулке выдалось, как всегда, суматошным. Понедельник – рабочий день, тяжелый. Никитины, ранние пташки, первыми ушли на службу. Дальше засобирался Иннокентий Палыч: долго крутился у зеркала в коридоре, три волоска своих то на правый бок зачешет, то на левый и все поглядывает: так или эдак лучше? Выглянула в коридор Людмила, инженеру своему «ссобойку» передала, Шурку перед выходом шлепнула – эх, опять убежит, стервец, после школы схоронится неизвестно где, ищи его потом. Ускакали Никитинские птенцы: старший под руку со своей Наташенькой в институт, младший с портфелем под мышкой в школу. Маргарита Ф. вышла последней, встала поздно – в клинику все равно во вторую смену, – а спала плохо, ворочалась, маялась. Позвала Гришкину супружницу на рынок, авось чего добудут.
Старуха Макаровна осталась в своем углу шипеть. Как только все ушли, побежала на кухню ложки пересчитывать. Это у нее завсегда, вместо зарядки.
Никто из них, проходящих мимо комнаты Антонины, не заметил странного запаха. Никто не удивился тишине за стеной. Оно и понятно – торопились.
К вечеру в дверь настойчиво стала звонить клиентура: та самая актриса «зеленый бархат». Звонила требовательно, видно, что народная, а когда никто не открыл, зло принялась стучать в обитую дерматином дверь ногой. На шум выбежала Людмила.
– Безобразие! – возмутилась актриса. – У меня завтра, между прочим, спектакль. Чего вылупились? Давайте платье. На примерки времени уже нет.
– Вы, наверное… – начала догадываться Людмила.
– Я не «наверное», я абсолютно точно!
Людмила – пулей к двери новой соседке. Стучала, стучала – реакции ноль. Обе прислушались: из-за двери доносилось только завывание ветра в открытой форточке.
– Может, на работе задержали? – развела руками домохозяйка. – Ждать будете? – А сама прикидывает, слышала ли она сегодня Антонину вообще.
– Я? Ждать? Нет уж, пусть везет мне на дом. – И, кинув визитку на коридорный столик, дама удалилась.
Людмила крепко задумалась. Антонина – женщина громкая, слышно ее эти два дня было прекрасно, хоть и комната в другом конце. Неужели не заметила, как она уходила? Да вряд ли, всех всегда слышит, кто пришел, кто ушел. Стены-то местами чуть ли не картонные. Подошла к Антонининой двери снова, запах сладковато-болотный ударил в нос.
Ерунда какая-то.
Толкнула дверь плечом со всей силы, та распахнулась легко, будто ждала.
Антонина так и не научилась запирать комнату на замок.
* * *
Замыслов явился на следующее утро. Непростая все-таки была жилица, хороший подарок он за ее подселение получил и надеялся впредь пользоваться расположением ее покровителя. Вид имел растерянный: что же могло случиться? Женщина молодая, крепкая, наглая. Такие обычно крайне живучи.
Явился не один, с двумя молодцами от жилконторы и слесарем, позади в коридоре топтался бледный Гроценко, не решаясь заглянуть внутрь.
– Тонюшка моя, голубушка. – Мужчина был
