ума нет. Верно говорю, товарищ генерал?
На этот раз его высокопревосходительство одергивать нижний чин не стал. Я и на самом деле подпитывалось от жильцов энергией – а как еще прикажете быть, чтобы постояльцы не зачахли? Правда, брать я старалось понемногу – так, по граммулечке на брата, тем паче что им, покойникам, самую малость и надо. Ну и, конечно, чуть-чуть на черный день, про запас. НЗ хранился на самых зазеркальных задворках, в стенном зазоре, где недоставало полкирпича.
Таша насупилась.
– Светк!
– Ну что еще?
– А ты в зеркале ничего такого не видела?
Светка тяжко вздохнула.
– Какого еще «такого»?
– Ну всякого. Я, например, вчера, когда причесывалась, страшенного дядьку видела. Носатого такого, лохматого и в лице ни кровинки.
– Это как же так? – растерянно отозвался Наум Моисеевич. – Неужели это она п’го меня?
Светка подбоченилась.
– Начиталась всякой чуши, – сурово сказала она. – Про что ты там читаешь сейчас? Про вампиров? Отберу книжку.
– Светк, ну при чем тут вампиры? Они, если хочешь знать, вообще в зеркалах не отражаются. А дядька тот отразился.
– Да откуда он у тебя отразился? – Светка от негодования аж ногой топнула. – Постой. Может, из телевизора?
– Нет, не из телевизора, – потупилась Таша. – Он вообще выключен был. Я утром зубы почистить забыла, а дядька и говорит: иди, мол, чисти, а то кариес наживешь. Или не то что говорит даже, а будто думает. А я будто слышу.
– Точно, – обомлел Наум Моисеевич. – Это она меня… Меня слышала. Это я ей по ут’гам п’го зубы напоминаю.
– Ты меня разыгрываешь, что ли? – неуверенно спросила Светка. – Дурацкие какие-то шуточки.
– Ничего не разыгрываю, – шмыгнула носом Таша. – Я и раньше видела. Старуху злющую видела. Монаха в рясе, ну, священника. Военного с саблей на боку, важного такого, лысого. А помнишь, рассказывала, как ко мне дядька на улице приставал? Так на следующее утро парень в зеркале появился. Небритый такой, коротко стриженный. Как, сказал, увидишь еще этого черта, сразу мусорщикам звони.
– Кому? – изумилась Светка. – Кому звони?
– Мусорщикам каким-то. Или, может быть, мусорникам, я не разобрала.
– Братва, это ж я был, – ахнул Витя Гоп-стоп. – Век воли не видать! Я ей велел мусорам сразу звонить, если тот бес опять подвалит. Прикиньте…
– Она всех, – прервал Витю отец Панкратий, – всех нас Божьей милостью видит и слышит.
– Та-ак, – досадливо протянула Светка. – У нас, значит, в зеркале завелись привидения, ты это хочешь сказать? Я вечером поговорю с мамой, пускай сводит тебя к врачу.
Таша вскинула на сестру взгляд карих, с набухшими слезинками по краям глаз.
– Зачем ты так, Светк… Я к тебе как к сестре, а ты…
С полминуты Светка, переступая с пятки на носок, раздумывала.
– Ладно, – примирительно сказала она наконец. – Пройдет. Мне в твоем возрасте тоже всякая дрянь мерещилась. Правда, не в зеркале, а во сне.
– Мне не дрянь. Они хорошие, славные. Все. Даже старуха.
Карга Коновалова от неожиданности сморгнула. Затем осклабилась.
– Дитятко, а понимает, – восхитилась она. – Не то что мои лярвы, которые с белого света сжили. А ты все твердишь, – обернулась карга к старику Первухину, – отродье да отродье. Сам ты отродье!
* * *
– Девочки, я должна поговорить с вами.
Субтильная, невзрачная Ира за последние полгода совсем истончала, высохла и стала походить на потертую, вылинявшую тряпичную куклу.
Светка перестала наводить передо мной красоту, которой без всякого макияжа было хоть отбавляй.
– Что случилось, мам?
– Я ложусь в клинику. Предстоит операция. Может быть, не одна. Послезавтра…
– В какую клинику? – испуганно перебила Таша. – Какая еще операция?
– В особую клинику. До сих пор я не говорила вам. У меня нашли… Нашли…
Ира смолкла.
– Ясно, – пробормотал себе под нос Наум Моисеевич. – Метастазы у нее нашли. – Он помедлил, обернулся к Первухину и поставил диагноз: – ‘Гак. Ты только вякни что-нибудь, ста’гик. Только поп’гобуй!
Первухин поспешно отступил в темноту и вякать не стал.
Домой Ира не вернулась. Два месяца спустя Светка сказала враз повзрослевшей, осунувшейся, исхудавшей Таше:
– Только без глупостей. Ты доучишься и поступишь в этот свой медицинский. Будет как я сказала. Ты поняла?
Таша упрямо покрутила головой.
– Нет. Нам и так не на что жить.
– Нам будет на что жить. Не вздумай спорить. Глава семьи теперь я.
– Она п’гавильно все ‘гешила, деточка, – сказал на следующий день Наум Моисеевич. – Она п’госто к’гасивая. Ода’генная – ты.
Таша долго стояла передо мной. Молчала, потом проговорила тихо, едва слышно:
– Не знаю, кто вы такой и откуда взялись, но…
– Я в’гач.
– Пускай врач. Но вы ничего не понимаете. Ничегошеньки. Она забрала документы, с третьего курса. Она, она… Знаете, что она теперь будет делать?
Наум Моисеевич стушевался и не ответил.
– А ну дай, – отпихнула его в сторону Любка. – Дай я ей скажу. Все мы знаем и понимаем. Передком она пойдет торговать. Чего вылупилась на меня, недотрога хренова? Так жизнь устроена, девочка. Жизнь… Для тех, у кого она есть.
* * *
Он был грузный, этот мужик, одутловатый, с исцарапанным морщинами лбом, перебитым носом и властным, жестоким взглядом стального цвета глаз. Он появился у нас вслед за двумя дюжинами перехваченных изолентой коробок, которые трое молодчиков в одинаковых пиджаках деловито распаковали и освободили от содержимого.
– Олег Петрович любит комфорт, – пояснил один из молодчиков притихшей, присмиревшей Таше, когда двое других растащили извлеченные из коробок предметы по комнатам и расставили по местам. – Где бы он ни находился. Так что пользуйтесь теперь.
Олег Петрович явился в сопровождении двух других молодчиков, едва первые трое убрались прочь. Размалеванная, выряженная в атласно-белое платье с глубоким вырезом и явно нетрезвая Светка повисла у Олега Петровича на локте, словно ручная кладь.
– Свободны, – бросил визитер сопровождающим. – Это и есть твоя сестра? Ну давай, что ли, знакомиться, девка.
Таша побледнела, шарахнулась, словно ее ударили.
– Он-на не девка, – запинаясь, вступилась за сестру Светка. – Он-на школьница еще. От-тличница.
– Да? – заломил бровь Олег Петрович. – Забавно. Зовут напомни как.
– Н-наташей.
– Целка?
Таша охнула, метнулась в спальню, с грохотом захлопнула за собой дверь.
– Тю, – хмыкнул Олег Петрович. – Совсем дикая, не обломанная. Ничего, обломаем. Сколько, говоришь, ей? Семнадцать? И до сих пор в девках? Ну-ну.
– Слышь ты, фраер позорный, – растолкав постояльцев, взбесился Витя Гоп-стоп. – Я тебя, козла, делал. Я твою маму делал. Я…
– Это что же, теперешний дворянин? – бессильно уронив руки, выдавил генерал Соколовский. – Или знатный купчина? Кто это такой?
– Вор это, товарищ генерал, – понурился прапорщик Ермолаев. – Бандюган.
– Ты чего гонишь? – набросился на Ермолаева Витя. – Вор и бандюган я! Ясно тебе, долдон?!
