так на грудь садится, и он же может на разные голоса говорить. Весть приносит. Обычно, правда, отвечает, что к худу. Да и чему удивляться, такие времена.
А голоса над ухом не унимаются, да все больше их становится, уже не разберешь, кто что несет.
«Да разве стану я пустой брехни пугаться да суеверия перебирать», – подумала так и глаза открыла.
Тишина вокруг, луна в окошко светит. Пакетик ее на ветру за окном качается. На груди подушка лежит – похоже, во сне от кошмара ворочалась и сама закинула.
Отругала себя Антонина, да только глаз сомкнуть уже не смогла. Еще и запах этот в комнате… Вот он точно есть, не привиделся. Небось от него-то кошмары и мучают. Точно кусок болотца украли и в комнату ей подселили.
Странный запах, неживой какой-то. Встала Антонина, лампу зажгла. Что делать, надо искать. Может, мышь под половицей сдохла, может, подбросили что соседи добрые. Ходила, ходила по комнате – ничего не видать. А сон все не идет. Уже и утро, рассвет начинается, скользнул первый луч в комнату – смотрит, вот же он, главный источник ее беспокойств – полоска плесени у изголовья.
«Ах ты гадина! – выругалась про себя. – Ну ничего, пусть бабка антисанитарию развела, мы-то такое терпеть не станем, выведем тебя как миленькую. Не нужно нам такое соседство».
И заснула блаженно. Хорошо спится, когда знаешь, как жизнь поправить.
Проснувшись, Антонина засучила рукава, уборку закатила пуще прежней, всем на зависть. Первым делом сбегала в бывшее общежитие к соседкам, раздобыла буру – от плесени средство первейшее и самое надежное, натаскала снегу, тахту отодвинула – хорошо, когда силы есть и просить никого не надо. Стену всю обработала так, что ни следочка, ни пушочка от плесени не осталось. Загляденье! Осталось только ведро с водой вынести.
Как покончила с заразой, за машинку уселась – завтра клиентка придет забирать платье, актриса, да не какая-нибудь, почти народная. Приятно щекочет локти зеленый бархат, ложится строчка за строчкой.
– Тетенька.
Да кто же это опять под руку говорит?
– Тетенька, возьмите котеночка.
Обернулась, опять эта пичужка малахольная в проеме стоит, смотрит в пол, тулупчиком ком шерстяной прикрывает. Носом шмыгает.
Эх, Тонька, когда ж ты двери закрывать научишься.
– Чего тебе? – оторвалась от шитья.
– Тетенька, спаситекотеночкапожалуйста, – выдала навзрыд, одним словом. – Мама брать не велит, говорит, неси откуда взяла. А его у подъезда Яшка, брат мой, мучил, он так плакал, так мяучил, еле отобрала. Мороз на улице – замерзнет или собаки разорвут. Тетенька, спасите! – И залилась слезами, уже не сдерживаясь.
Антонина наконец разобрала суть просьбы.
Ух, маленькая нахалка! Вчера свидание обломала, а сегодня какого-то блохастого пристроить пытается? Только я одну заразу вывела, она мне вторую тащит.
Антонина рассвирепела, вскочила с места, сбила ведро, которое страшно загромыхало.
– Боишься, что на морозе помрет?
– Угу, – хныкнула девочка.
А в зеленых Антонининых глазах огоньки нешуточной злобы пляшут.
– Так топи, вона ведро, – ногой к ней толкнула, – он и не поймет ничего. А не умеешь сама, – сверкнула оскалом, – давай мне. Я у бабки в деревне по весне часто успокаивала, а что делать, если жратвы на всю скотину не напасешься.
Девочка остолбенела.
– Ну давай, выручу тебя по-соседски, – надвигалась на нее Антонина, уже руку протянула, как дверь перед ней захлопнулась.
– Не надо, тетя, – эхом прозвучало в глубине коридора.
Будет наука, как занятых людей беспокоить, обрадовалась Антонина.
Надо все-таки идти выносить ведро. Накинула пальто, спустилась вниз, смотрит, а небо уже чернотой затянуло. Потопталась у подъезда, воздух свежий носом втянула – как ни крути, хороша русская зима, холод – наивернейший антисептик, все лечит. Вернулась в квартиру, на кухню вторглась чаю вечернего организовать со вчерашними подношениями. Сожители, едва ее увидели, все как один замолчали, только Людмила, как всегда с тряпкой в руке, растерянно протянула:
– Здрасьте!
Это хорошо, значит, и правда побаиваются. А если побаиваются, то уважают. На соседей Антонина посмотрела поверх голов, стол с ужином оценила брезгливо: небогато живут, – дождалась, пока чайник вскипит, и удалилась к себе.
В комнате почему-то опять странно пахло.
Антонина рассердилась. Да что же это такое! Наверное, мне с мороза уже кажется. Все же было вычищено, вымыто, вот этими руками. Неужели еще где эта гадость осесть успела?
Чаю выпила, тарталетку съела, но уже без удовольствия. Болотистый запах давил на виски и как будто нарастал, усиливался с каждой минутой, проведенной в комнате, заполнял пространство. Антонина подумала, не плюнуть ли на все, не уйти ли ночевать в общежитие, попроситься к бывшим соседкам – там она всегда была в авторитете, прогнать не посмеют… Но утром надо на смену в секцию, а собираться у себя все-таки сподручней.
Ладно, форточку – пошире. Замерзнуть не замерзнешь, зато проветрится как следует. Надо бы перебрать шкафы еще раз, может, на стенках или в тряпках бабкиных что-то осталось, вот и воняет. Решила так и стала укладываться.
Лежит Антонина под одеялом, да только сон не идет. На тахте будто тесно ей стало, и спина отчего-то чешется – точно паук лохматый, здоровый, какие у них на Кубани в степи бывают, по спине ползет. Да откуда здесь, под спиной, пауку взяться? Шуршит что-то. Запах этот противный в нос лезет, голову кружит, грудь стягивает. Кажется Тоне, что и дышать она стала как-то по-другому, прерывисто.
Как бы с этой плесенью проклятой астму не заработать, или что там от нее бывает? И вроде бы хочется встать, воды глотнуть, горло прочистить, а не можется, как каменьями придавило.
Час лежит, два. Ходики тикают свое. Антонина взгляд на бок скосила, а там опять она: вчерашняя подруга, черная, пушистая. Плесень. И шуршит почему-то. Что за ерунда? Вслушалась Антонина, а там, в этом шуршании, опять голоса, только на этот раз каждый про свое толкует.
– Долго будут обворовывать бабушшку? Они думают, я слепая, а я всему учет веду! Крышшки украдены, шшкатулка моя украдена. На стульчак мой – персональный, между прочим, – тоже наверняка садятся. И гадят, гадят. Пойду завтра, напишшу, напишшу заявление куда надо! Прошшу принять меры к распоясавшимся. Это уж какое заявление по счету будет? Да, не первое… И не последнее. Пока не пересажают – не успокоюсь! Кровью за свое воровство поганое умоются.
– Глаша… ну хороша же, хороша ж девица. Самый сок! Эх, жалко, не удалось подселить, опередил меня гастроном. Так бы уж наверняка была мне обязана.
– Получается, грех на душу беру, а что делать? Квасит Гришка беспробудно. Главное, чтоб ни о чем
