невозможно проглотить.
– Однажды Лину похитили, – продолжаю через силу. – Она сильно пострадала, и я сидел в ее палате.
Алиса слушает не перебивая, и ее пальцы гладят мои руки, мою грудь, словно пытаются снять эту боль.
– А в это время Олеся устала ждать. Решила, что я выбрал не ее, уехала с родителями в Заполярье. – Я сглатываю. – Я узнал об этом, сидя у постели Лины. И у меня… у меня случился срыв. Ментальный выброс такой силы, что Лина… она не выжила.
Тишина повисает между нами, тяжелая, как могильная плита.
– Я убил ее, Алиса, – говорю я, и голос срывается. – Не руками, не клыками, а своей проклятой ментальной силой, которую все так боялись и так втайне хотели себе. Девушку, которую обещал защищать. Просто потому, что не справился с собой. Потому, что зверь во мне оказался сильнее человека.
Она молчит, и я не могу поднять на нее глаза. Боюсь увидеть в них то, что видел столько раз: страх, отвращение, осуждение.
– После этого меня наказали, – говорю я в пустоту. – Нацепили браслет, запирающий зверя, и я потерял свою животную половину. Совсем. Иногда радовался этому факту, иногда чувствовал себя пустым.
Я набираю полную грудь воздуха, чтобы продолжить:
– А когда зверь вернулся, то я обнаружил, что во мне нет и половины прежней силы. Мы со зверем словно стали врагами. Он рвался наружу, хотел жить, а я его душил. Потому что опасался, что снова не сдержусь, снова убью кого-то.
– Саша…
– Я пытался вернуть Олесю, – перебиваю я, потому что если остановлюсь – не скажу уже никогда. – Спустя годы, когда немного пришел в себя. Думал, если она простит, то все наладится со зверем. Но она не приняла меня и нашла себе другого. Сказала, что моя истинная умерла в Заполярье.
– Ох, Саш… – В голосе Алисы слезы.
– Она была права. – Я поднимаю на нее глаза. – Я не чувствовал к ней того, что должен был ощущать. Думаю, это произошло из-за моего отторжения собственной животной половины.
Алиса смотрит на меня, и в ее глазах действительно слезы боли за меня.
– Я уехал сюда, на побережье Балтики, – говорю тише. – Собрал клан из таких же, как я, – поломанных, не вписавшихся в кланы, ищущих свое место. Думал, что если загружу себя делами, если стану уважаемым и сильным, то эта дыра в груди затянется.
Я усмехаюсь.
– Не затянулась. Я просто научился жить в постоянном конфликте с собой. Со своим зверем. Научился не чувствовать и не привязываться, потому что каждый, кого я подпускал близко, страдал.
– А я? – шепчет Алиса. – Я же рядом. И я не страдаю. Я… я счастлива.
– Тебя похитили из-за меня.
– Ты спас меня от Никиты и от повара Игоря на работе. Дал крышу над головой и работу мечты – готовить из самых свежих продуктов. Так что ты сделал для меня много хорошего.
Я провожу пальцами по ее щеке, ловя слезу.
– Ты с первого взгляда перевернула во мне что-то. Я не знаю, как это объяснить. Когда я увидел тебя там, у ресторана, когда этот придурок тебя схватил, у меня внутри что-то оборвалось. Я не думал, не анализировал. Я просто рванул. А потом, когда я почувствовал к тебе невероятную тягу, твой запах…
Я замолкаю, подбирая слова.
– Я думал, это ловушка, – признаюсь наконец. – Думал, враги нашли способ воздействовать на меня. Потому что такого просто не могло быть. Не после Олеси, не после всего, что я натворил. Я не заслуживал второго шанса. Понимаешь? Я убил человека. Я разрушил жизнь своей истинной. Я – ходячее оружие массового поражения. Кто в здравом уме захочет быть со мной?
– Я хочу, – говорит Алиса твердо, и от этих слов у меня подкашиваются колени.
– Почему? – шепчу я, не веря. – Почему ты не бежишь? Я же тебя похитил, допрашивал, бросил на асфальт, форточки открывал. Вел себя как последний…
– Потому что я вижу тебя, – перебивает она. – Не альфу, не главу, не убийцу. А того мальчишку, которого никто не научил быть просто счастливым. Который всю жизнь нес эту ношу один. Который боится любить, потому что любовь для него всегда заканчивается болью. Сначала тебя контролировали, потом наказали, отдалили от семьи. Это тяжелое испытание, но ты не сдался.
Я смотрю на нее и не могу вымолвить ни слова. Потому что она права. Потому что она видит то, что я прятал ото всех, даже от себя.
– Ты не сломанный, Саша, – говорит она, глядя мне прямо в глаза. – Ты просто живой. Ты ошибался, падал, делал страшные вещи, но ты поднимался. Ты создал клан, ты защищаешь своих, ты спас меня, ты спас маму. Ты каждый день борешься с собой и побеждаешь. Это и есть сила. Не в том, чтобы никогда не падать, а в том, чтобы вставать, несмотря ни на что.
Я прижимаю ее к себе так, что, кажется, кости трещат. Она смеется сквозь слезы и гладит меня по спине.
– Идиот, – шепчет она мне в грудь. – Самый лучший, самый любимый идиот на свете.
– Алиса, – мой голос хриплый, почти неузнаваемый, – не знаю, что будет дальше, но я хочу, чтобы ты знала одно. Ты – единственная, ради кого я захотел жить по-настоящему. Не существовать, не выживать, не доказывать, а просто жить. И ты та, кто смог соединить меня со звериной половиной. Сделать одним целым две всегда разъединенные части.
Она поднимает голову, смотрит на меня заплаканными, но такими счастливыми глазами.
– Тогда живи с удовольствием, – говорит она. – Не ради того, чтобы кому-то что-то доказать, а ради себя. Впервые в жизни ради себя.
И я целую ее, но не как голодный зверь, не как собственник, не как одержимый, а просто как мужчина, который, наконец-то, нашел свою женщину.
Глава 84
Воздух в подвале тяжелый, спертый, с кислым запахом немытого тела и чужого страха. Идеальное место для таких, как Серега. Для тех, кто проиграл и еще не понял, что это навсегда.
Он сидит в углу камеры, руки скованы за спиной обычными наручниками. Для оборотней это скорее обидная побрякушка, чем сдерживатель силы, но задержанный прекрасно знает, что избавься от них – и неприятностей станет больше. Поэтому Серега даже не дергается.
Он просил увидеться со мной, и я пришел, но спустя много часов.
– Явился, – пытается пыжиться он. – А я уж думал, ты там со своей поварихой засиделся. Как она, кстати? Еще дышит?
Злость привычно дергается где-то в груди,
