но я ловлю ее раньше, чем она успевает разгореться. Смотрю на Серегу и вижу то, чего не замечал раньше: мелкую дрожь в пальцах, расширенные зрачки, нервный тик.
Он боится. Прикрывается бравадой, как рваным одеялом во время лютого мороза.
– Прекрасно, – отвечаю спокойно, проходя в центр камеры и останавливаясь в двух метрах от него. – И будет еще лучше, чего не сказать о тебе.
– Ой, да ладно! – Он дергает плечом, пытаясь изобразить безразличие. – Что ты мне сделаешь? Убьешь? Так это даже лучше. Героем стану, мучеником за правое дело. Цели своей добьюсь – тебя признают невменяемым.
Я молчу, зная, что тишина работает лучше любых слов. Она кормит самые сокровенные страхи, делает их просто огромными.
Серега держится секунд десять, а потом начинает ерзать на полу.
– Чего вылупился? Не смотреть же на меня пришел.
Я продолжаю молча смотреть на него, видя, как он все больше накручивает себя.
– Альфа с пеленок! Ментальная дубина! Папенькин сынок! – вырывается из Сереги такая злость, что я с удивлением слушаю. – А я? Я пахал как проклятый, терпел твои выходки, подставлялся под удары, а ты даже имени моего запомнить не мог! «Эй ты, подержи!» Я для тебя всегда был пустым местом.
Он плюется словами, и в них вся его правда. Мелкая, убогая, но для него самая что ни на есть настоящая.
Зависть – вот что двигало им все эти годы. Не амбиции, не жажда власти. Обычная гнилая зависть к тому, у кого получилось. Не желание стать лучшим, а желание унизить меня и подняться за этот счет самому.
– Ты прав, – говорю я спокойно, чувствуя абсолютный штиль на душе, и он застывает с открытым ртом. – Я не замечал тебя, потому что был занят выживанием, контролем, попытками не убить никого своим даром. Но ты, Серега, заметь, тоже видел только себя и свои обиды. Никто тебя не принуждал ни к чему.
Он сглатывает, и кадык дергается на тощей шее.
– А какой у меня был выбор? Так я хотя бы был другом сына главы, а не подобранным гибридом-сиротой, которого все шпыняли. У тебя с детства было все.
Я смотрю на него и чувствую разочарование:
– Ты потратил столько сил, чтобы мне нагадить… Направил бы на свой рост – давно бы свой клан сколотил, семью завел. Но зачем, верно?
– Заткнись! – сипит он. – Ты же хочешь знать про капсулу в своей девчонке? Давай сделку. Отпускаешь меня – я говорю, что это и как отключить. Без меня даже гений Леон будет бесполезен.
Вот оно. Ради этого он и просил увидеться с ним. Думает, что козырь у него в рукаве.
– Ты уже проиграл, Серега. – Я складываю руки на груди. – Дорогие мне люди в безопасности. Мой отец, твой глава между прочим, готов с тебя шкуру спустить – только дай. И ты еще торгуешься?
Он бледнеет, но держит удар.
– Потому что ты не сможешь жить, зная, что в любой момент можешь убить свою повариху. Ты же ментальный калека. Зверь в тебе всегда был сильнее человека. Лину убил и эту убьешь. Это твоя суть, гибрид.
Слова бьют туда, куда он целил: в старую незаживающую рану. В страх, который я носил в себе годы. Но я также чувствую, что моя незаживающая рана стала твердым рубцом.
Да, события прошлого всегда останутся в моей памяти. Это мой болезненный опыт, который случился. Этого не изменить, и я сделаю все, чтобы этого не повторить. Теперь я в этом уверен.
– Давай, – шепчет он, подаваясь вперед. – Сорвись. Покажи, кто ты есть на самом деле. Прихлопни меня менталом, как муху. А твоя повариха пусть подыхает следом. Хорошая сделка, а?
Я смотрю на его жалкое, перекошенное злорадством лицо, на нервно дергающийся кадык и отчетливо понимаю одно. Все эти годы я ненавидел в себе зверя, боролся с ним, подавлял, пытался отгородиться, но сейчас он часть меня, которой я владею так же хорошо, как правой рукой.
Часть, которая любит Алису так остро, что готовa разорвать любого, кто посмеет ей угрожать. Часть, которая сейчас смотрит на Серегу и не чувствует ни злости, ни ярости – только ледяное, кристально чистое спокойствие.
– Ты ошибаешься, – говорю я, и мой голос звучит ровно, как никогда. – Зверь – моя сила, которую я наконец-то принял.
Серега моргает, не веря. Он ждал вспышки, истерики, ментального удара, а я стою и просто смотрю на него. Внутри не чувствую ни дрожи, ни жжения. Только ровный, мощный гул единства с собой.
– Чего ты ждешь? – сипит он, и в его голосе впервые прорезается настоящий страх. – Давай! Убей меня!
Мне его жалко. Он готов положить свою жизнь, лишь бы сделать мне плохо.
– Нет. – Я качаю головой. – Я не убью тебя, Серега.
Он замирает, а я наклоняюсь к нему.
– Ты останешься до конца жизни в клетке с мыслями, что проиграл тому, кого считал калекой. Это и будет твоим наказанием.
Он дергается, пытаясь встать, но я делаю шаг на него, и он тут же замирает.
– Нет! Не смей! Добей меня! – просит он, но в голосе уже не злость, а истерика. – Тебе же нужен антидот!
Я разворачиваюсь и иду к выходу. У двери останавливаюсь не оборачиваясь и говорю:
– Расскажешь формулу – получишь нормальную камеру и передачу раз в месяц. Будешь молчать – сгниешь в самой убогой из камер. Выбор за тобой.
– Да пошел ты! – орет он в спину. – Раз ты со зверем в ладах, тебе антидот и не нужен.
Я выхожу, и тяжелая дверь захлопывается, отсекая его крики.
В коридоре меня ждет Еф. Смотрит вопросительно.
– Переведи его в камеру 03.
– Будет сделано, глава. – Еф делает пометку в планшете, потом поднимает на меня вопросительный взгляд. – Насколько камеру заполнять водой?
– Пока только по щиколотку.
Хоть я и контролирую зверя, от мысли, что в Алисе есть что-то инородное, мне нехорошо. Мне не нужен антидот Сереги. Я знаю, что гений Леон решит эту задачку наилучшим образом. Но я хочу, чтобы тот, кто посмел перейти мне дорогу, кричал в раскаянии, а его никто не слышал. Камера 03 для этого лучший вариант.
Никто не смеет поднимать лапу на мою истинную и мою мать.
Я иду в медицинский отсек, где Леон колдует над анализами. Алиса, закусив губу, ждет новостей на кушетке, рассматривая свое бедро.
Стоит ей увидеть меня на пороге, она улыбается так, что мне хочется тут же унести ее отсюда в спальню.
– Как дела? – обращаюсь я к Леону, а сам
