отвечает мамуля, — Я вот сейчас пирогов напеку! Будем кушать.
— Да нет, тёть Нют, что вы, не нужно! — неожиданно Оля встаёт. И это обращением к моей матери «Нюта» выбивает меня из колеи. Ведь только я могу к ней так обращаться, — Мне же нужно со своими повидаться ещё! Я сейчас пойду, наверное?
— Ой, да как же? — всплёскивает мама руками.
— Но я приду вечерком, к вам на ужин, — улыбается Оля.
И это действует на маму благотворно. Она улыбается, гладит Олины руки и восклицает:
— Ох, как же ты выросла! Совсем уже взрослая стала. А была манюхонькая!
Вырвавшись в спальню, Оля истово шепчет:
— Она решила, что я какая-то другая Оля, по всей видимости? Ну, я подыграла, конечно! А ты почему… Ты… Она тебя Колей зовёт?
Я опускаю глаза:
— Я… потом объясню. У неё… нарушение памяти.
— Что? — удивляется Ольга.
— Ну… там диагноз длинный такой, — я машу рукой, — Это давно.
— Почему никогда не рассказывал? — Ольга замирает со своим платьем в руках.
Я смотрю на неё:
— Потому.
Вижу, как она морщится от боли. Ведь сейчас, наверняка, любой, даже самый простой мыслительный процесс, причиняет ей боль.
— Ты аспирин выпила? — вопрошаю я.
— Выпила.
Вижу, стаканчик на тумбе пустой.
— Ген, — шепчет Ольга, — Ну, ты так и будешь стоять? Я вообще-то хотела переодеться.
— А…, — отпускаю кивок.
Оставив её одну в своей спальне, я хочу запереть её. Заколотить эту дверь гвоздями! Замуровать её там, чтобы оставить на веки вечные. Чтобы только мне одному можно было входить и видеть её. Но ведь так не получится? Нельзя быть любимым насильно. Как и нельзя разлюбить.
На сей раз вызываю такси к своему дому. Стоим на улице с Олей. Предлагаю ей сигарету. Она морщится. Я усмехаюсь:
— А вчера ты смолила, как шпалоукладчик!
— Ой, Ген! Не напоминай, — трёт виски, — Мне так стыдно.
— Прекрати. Обошлось же? Никто не видел. И домашние думают, что ты у подруги осталась.
Она поднимает глаза:
— Спасибо тебе, Ген! Ты… ты — настоящий друг.
В глазах у неё вижу слёзы. И это… так красиво.
«Ну, ладно», — думаю, провожая её взглядом, когда такси подъезжает к подъезду, — «Хоть так. Теперь я официально признанный друг. И это уже чего-нибудь, да стоит».
Глава 45
Валера
Этот день начинался, как самый обычный. Я принимал пациентов, планировал вечером встретиться с Олей. Для этого даже придумал очередную отговорку для Поли, сославшись на дочь.
А потом, после обеда… звонок.
— Агата в больнице! — только и смогла сказать Лиля.
Больше я ничего от неё не добился. Она плакала, была не в себе. Я отпросился. Помчался туда.
Наша дочка — аллергик. Есть много того, на что у неё аллергия. Но самая сильная — на арахис! Даже крошка которого, добавленная в еду, может спровоцировать отёк. Дважды в жизни у неё был отёк Квинке. Один раз она чуть не умерла! Из-за чего Лиля винила себя, на чём свет стоит.
Но в те времена Агата была ещё мелкая. Могла стащить со стола что-нибудь. Она не знала, что ей нельзя. Просто видела, что другие дети едят и обижалась. Думала, мы запрещаем, потому, что не любим её! А потом она выросла и стала сама следить за своим рационом. Лиля составила ей полный список продуктов. Агата у нас очень самостоятельная девочка, и мы как-то привыкли к этому и расслабились. Получается, зря…
В больнице я выяснил у врача, что она съела арахисовый батончик. Просто взяла и съела его! Это стало для меня настоящим шоком. Моя дочь не могла… Но тем не менее, она это сделала! И даже оставила упаковку от искомого батончика лежать рядом с рюкзаком на подоконнике. Где её и нашли одноклассники. Уже в таком состоянии, из-за которого скорая мчалась, семафоря огнями, боясь не успеть.
Сейчас она в реанимации. Я — врач. Так что мне разрешили быть там. Рядом с ней. Я стоял за дверьми. А Лиля сидела на стульчике возле дверей и качалась, обнимая себя руками за плечи.
Теперь угроза уже миновала. Нашу дочь скоро переведут в обычную палату. Но сейчас она пока без сознания. Я, кажется, тоже…
Не могу взять в толк, почему? Почему она так поступила? Для неё — съесть арахисовый батончик, равносильно тому, что покончить с собой. Вот так просто! Другим приходится резать вены, падать с крыши, закидываться энной долей снотворного. А ей — просто съесть то, чего есть нельзя. Неразделённое чувство? Или бунт против общества? Возможно, её гнобили в классе, а она не делилась этим с нами?
Догадки мечутся в голове, как снежинки. Я стою возле окна, за которым сейчас идёт снег. Агатка так любит снег! Но сейчас моя дочка не видит его. И мне остаётся надеяться, что скоро её глазки откроются, и она снова сможет смотреть…
Который час? Вспоминаю про Ольгу. Чёрт! Чуть не забыл. У нас же сегодня свидание. Уже вечер. Пять часов. Нужно бы ей позвонить?
Набираю.
Ольга снимает трубку, её голос даже так, дистанционно, действует на меня успокаивающе. Кажется, что всё хорошо и это всё… И больница! И Лиля, рыдающая в носовой платок, как будто дочка уже умерла. И Агата, личико которой так сильно распухло, что её не узнать… Всё это мне померещилось! Вот сейчас я открою глаза, и всё будет, как раньше.
— Валера? — звучит её голос.
— Да, Оль, это я, — говорю обречённо.
— Валер…, — отвечает она, — Что случилось?
По голосу слышит. Какая же она чуткая женщина, чёрт подери! И как же обидно, что я не могу…
Я вздыхаю, прислоняюсь лбом к холодному стеклу, надеясь, что оно приведёт меня в чувство:
— Оль, сегодня у нас не получится встретиться. Я позвоню, отменю ресторан, — ощущаю, как мой голос становится глуше и ниже.
— Что… случилось? — повторяет она, уже совсем другим тоном.
— Агата в больнице, — бросаю на выдохе.
— Что? — ахает Ольга, — Что с ней? Она жива?
— Да, — отвечаю я с тяжестью в горле, — Уже откачали! У неё был аллергический шок. Она съела батончик с арахисом.
— Господи, — комментирует Ольга, — Зачем?
— Хотел бы я знать, — говорю.
— Может быть, ей подложили его? — выдвигает гипотезу.
— Может быть, — отвечаю устало.
— Валер! Ты держись! Я с тобой, слышишь? Ты можешь звонить мне в любое время дня и ночи, — пытается Оля меня ободрить.
— Спасибо, Оль. Правда. Спасибо, — отвечаю отрывисто.
Она убеждает меня, что ресторан подождёт и всё в порядке. Говорит что-то ещё в том же духе — держаться,
