знакомая сплетница.
— Как же никто? А мой Генка? — вступаю в беседу.
Девчонки задумчиво хмурятся.
— Оль, а он часом не гей?
Я прыскаю со смеху. Анюта по правую руку краснеет.
— Не-е-е-ет! — отвечаю. Хотя… А откуда мне знать? Я же в штанах у него не была?
Ой, чего это я? Наверно, уже опьянела! Такие дурные мысли в голову лезут.
— Давайте, девчонки! За нас! — говорит «собутыльница».
Я тянусь к ней с бокалом вина. А затем осторожно чокаюсь с Аней.
Шепчу ей:
— Ты б Гену пригласила на танец, Анют?
Она опускает бокал:
— Да, Ольгонька Викторовна! Он же у нас нарасхват!
Мы обе смотрим через плечо, на танцпол. Где Гена «танцует» главбуха. Та у нас женщина видная, во всех смыслах слова. В том плане, что видно её издалека! И чтобы объять необъятное, нужно Геннадия три, это как минимум.
— А ты дождись, пока будет белый танец и пригласи, — толкаю Анюту в плечо.
Она заметно краснеет, кусает губу:
— Я, наверно, не нравлюсь ему.
— Ты с чего так решила?
— Ну, просто…, — вздыхает она, — Он постоянно ко мне придирается, вечно раздражённый такой в мою сторону.
— Так это ж хорошо, Ань! — вставляю свои «пять копеек», — Это ж как в школе, когда пацаны девчонок за косички дёргают, чтобы чувства свои выразить. Ну, а Гена, он у нас где-то на том уровне развития, школьном, остался. В плане отношений с женским полом, я имею ввиду. Так-то он — мужик умный!
Аня снова вздыхает. А я улыбаюсь. Всё же вино благотворно воздействует на организм. Особенно, красное!
Когда быстрый трек вновь сменяется медленным. И Гена уже отработал ещё один тост… Мне на плечо ложится мужская ладонь. Я поднимаю глаза. И встречаюсь взглядом со Всеволодом Радмировичем.
— Ольга Викторовна, вы сегодня танцуете? — уточняет с улыбочкой. Пьяненький! Впрочем, я тоже. Слегка.
Поднимаюсь:
— Вам не могу отказать!
— Вот же рад, так рад! — раскрывает объятия, чуть отстраняется, берёт меня за руку и ведёт на танцпол. Ощущаю спиной взгляды коллег. Все они сейчас смотрят нам в спину.
Мы медленно кружимся в танце. Сегодня играет дискотека восьмидесятых! Назло молодёжи, которой, впрочем, у нас не так много. И всем весело, и все танцуют, и пьют, и едят! У одной у меня на душе скребут кошки…
— Вы какая-то грустная, Ольга? — переходит от дел к разговорам о личном.
Я выдыхаю:
— Да так, развожусь.
— Как?! — округляет глаза Чебушев. Как будто он сам был «дружком» на нашей с Сорокиным свадьбе.
— Вот так, — отвечаю с усмешкой, — После почти двадцати пяти лет брака.
— Ну-у-у, — тянет он и кружит меня в танце активнее, — Значит, в нашем полку прибыло?
— В каком это «вашем полку»? — интересуюсь с сомнением. Язык развязался! И мне бы его прикусить…
— В полку разведённых! Свободных, красивых и умных! — парирует Чебушев, имея ввиду, естественно, в первую очередь, себя самого.
— Ну, — отвечаю в его левое ухо, — Вы мужчина, вам проще!
— Ничего! — убеждает меня, — Мы вам пару найдём!
— А вы в курсе, что нас поженили? — спешу уточнить.
Генка рассказывал, что на хлебозаводе вовсю ходит слух о якобы нашей с Чебушевым интимной связи. Я так смеялась! Хоть что-то способно меня рассмешить…
— Кого это? — щурится Чебушев.
— Нас! — говорю, — Нас с вами! Вон, кумушки сидят, за моим столиком, уже все косточки нам перемыли.
— Да что вы? — он смотрит туда, в «средоточие слухов», — Ну, тогда…
Вдруг, поддев мою ногу, он вынуждает меня опрокинуться на собственный локоть. От неожиданности я громко визжу! На потребу болтушкам. Цепляюсь рукой за его шею. А он пригибается ниже, и смотрит с улыбкой:
— Ну вот! Осталось только поцеловать вас у всех на виду, Ольга Викторовна!
— Не вздумайте! — хмурюсь в ответ. И плотно сжимаю губы.
Он поднимает меня осторожно. И танец кончается. Чебушев целует мне руку. Я вижу краем глаза, что Аня с Геной тоже танцевали. И на сердце даже как-то тепло. Я так хочу, чтобы у них всё сладилось! А то я и сама уже начинаю подозревать, что с нашим Геннадием «что-то не то».
Дальше идут заводные, игривые, треки. Потом опять переходят к заказам. И для кого-то играет мелодия… От которой в груди у меня всё сжимает в тиски!
— На маленьком плоту сквозь бури, дождь и грозы, Взяв только сны и грёзы, и детскую мечту, Я тихо уплыву, лишь в дом проникнет полночь, Чтоб рифмами наполнить мир, в котором я живу…
Бабушке очень нравилась эта песня! Она так часто играла у нас дома. И я выучила её наизусть. И пела своим деткам. А Катюша почему-то всё время плакала, когда я пела её. Я как могла, убеждала её, что это хорошая песенка, о том, что всё будет хорошо. А она всё равно роняла слезинки и говорила:
— Мамаська, а он зе вернёця? Вернёця? — имея ввиду человека, уплывшего вдаль на плоте…
Все дружно поют, а у меня нет сил, чтобы сдержать подступившие слёзы. Выпив залпом вино, выхожу покурить. Да, я в последнее время курю! Пристрастилась. Особенно, после того, что со мной сделал муж…
Вспоминаю с содроганием, как рыдала тогда, лёжа в кровати всю ночь. Как ощущала нестерпимую боль между ног, как будто там наждачкой прошлись. Как потом находила синяки по всему телу. Сорокин такой сильный! Он и в лучшее время, старясь быть нежным, мог поставить синяк. А в тот раз он тоже старался. Только наоборот…
Чем же я заслужила такое? Чтобы так со мной? Как с куском мяса.
Мне бы стоило, наверное, обратиться в полицию. Снять побои. Но… Боже, как стыдно! Я как представила, как говорю им, что меня изнасиловал собственный муж. Лучше сдохнуть! Сразу, быстро и безболезненно. Чем медленно и от стыда.
— Оль, ты чего тут? — слышу сзади голос Гены.
Вытираю слезу:
— Дышу воздухом.
— Куришь?! — выпучив глаза на сигарету в моей руке, он становится рядом.
— Ой, Ген! — кривлю губы, — Хоть ты не стыди, а? Итак тошно! Ещё эта песня.
— Тебе не нравится Юрий Лоза? — удивлённо поднимает он брови.
— Нравится, — отвечаю я, — Очень нравится. В том-то и дело.
Боже! Как же хочется всё рассказать. Хоть кому-нибудь. Всё-привсё! От начала и до конца. Эту ношу не могу больше носить! Такой камень, такой груз на сердце.
— Ты хоть бы накинула что-нибудь? — беспокоится Гена. Снимает пиджак со своих плеч и накрывает мои.
Я сегодня в платье. Ниже колена. В чулках и красивых туфлях. Девчонки сказали, что я похудела! Ещё бы? Курю и почти ничего не ем. Говорят,
