крепиться и быть молодцом.
Я так хочу продлить этот разговор. Так бы слушал её и слушал! Но время не ждёт. Нужно проведать, как там Агата. Я уже десять минут тут стою. А она там… Лежит.
Мы прощаемся. Я медленно, нехотя, словно боясь, иду по больничному коридору. Тут мало людей! Мало кого допускают сюда. А у меня тут знакомые. Нас допустили. Нас с Лилей. Ей вкололи успокоительное, по моей просьбе. Она перестала рыдать.
Что рыдать? Ведь Агата была в школе. Она сама съела этот батончик! И никто её не заставлял.
У дверей палаты, где она лежит сейчас, окружённая разными трубками и аппаратами, я встаю как вкопанный. Не могу сделать шаг. Слышу писк из палаты. Дочкин пульс. Господи… Этот звук, словно манна небесная! Если бы он оборвался, то я бы… То я…
— Девочка моя, милый мой котик, — слышу я голос Лили. Усталый, надрывистый, тихий.
И прислоняюсь к стене. Не решаюсь её оборвать своим вторжением.
Она продолжает общение с дочерью. Хотя та не слышит её. А, может быть, слышит? Кто знает.
— Ты прости меня, доченька, — всхлип, — Прости, если сможешь? Я так виновата! Не ты виновата, а я.
Я кусаю губу. Лиля всё время, наделает глупостей, а потом винит себя на чём свет.
— Это я виновата, что папа ушёл! — произносит и плачет.
Я закрываю глаза, и мой слух обостряется…
— Ты забудь о том, что я говорила тебе, слышишь? Я не со зла! Я не всерьёз! Солнышко моё…, — снова всхлип, — Я просто злилась.
«И что же она говорила ей?», — думаю я. И ответ звучит следом…
— То, что ты виновата, это не правда. Я! Слышишь? Только я виновата. И все мои упрёки забудь, слышишь?
Мои зубы скрежещут. Так вот оно что? Она обвиняла нашу дочь в том, что я ушёл от неё? От Лили, не от Агаты. Я от Лили ушёл! А она…
— Не повезло тебе с матерью, котик, — продолжает она, — Вот такая досталась. Не зря говорят, что родителей не выбирают. Я бы и рада другой быть… И папа ушёл потому, что не выдержал больше со мной. Я его понимаю, Агат! И ты пойми. Ну, кто станет жить с твоей матерью? Ты вон, даже не можешь.
Далее следует всхлип. Лиля громко сморкается. Голос её гундосый. Видно, плачет давно…
— А знаешь, что? Ты когда очнёшься, ты езжай жить к отцу, хорошо? Вам вдвоём будет лучше. А я… Я одна поживу. Поделом мне! Сама виновата. Меня, может быть, вообще нужно изолировать от общества? Жаль, у меня аллергии нет! А то бы я тоже…
Она снова плачет. Потом говорит, успокоившись:
— Ты же очнёшься, малыш? Откроешь глазки. Мне больше ничего в этой жизни не нужно. Я клянусь, я смирюсь с тем, что папа ушёл! Я тебе разрешу всё, что хочешь. И пускай он живёт с другой тётенькой…, — снова всхлип, — Ты прости меня, дочь.
Заглянув в дверную щель, я вижу, как Лиля сидит у постели на стульчике. Держит Агаткину руку и смотрит на дочку. Словно боится пропустить тот момент, когда Агата, услышав, откроет глаза.
Я вхожу. Лиля тут же вся подбирается. Вытирает мокрые глаза платочком.
— Ну, что? Как тут? — бросаю.
— Нормально, пищит, — отвечает, имея ввиду аппарат.
Я киваю:
— Есть хочешь?
Она пожимает плечами:
— Не знаю.
— Там, — бросаю взгляд за спину, — Есть лендинговые аппараты.
— Это что? — хмурится Лиля.
— Ну, там всякие снеки, батончики…, — отвечаю, не успев подумать.
Она снова заходится плачем.
— Ну, Лиль! Перестань, — подхожу и беру её за плечи, — Ты так рыдаешь, как будто наша дочь при смерти.
— А что, разве нет? — поднимает глаза.
— Ну, я бы предпочёл думать, что это просто кризис, — формулирую я, глядя на Агатку.
— Умеешь ты утешить, — отвечает Лиля и даже слегка улыбается.
— Ну, так что? Поедим? — уточняю.
Она снова касается дочкиной ручки, безжизненной, хрупкой…
— Ты предлагаешь оставить её?
— Тебе нужно отвлечься, — беру Лилю за руку.
Она противится:
— Нет!
— Ну, хорошо, — соглашаюсь, — Я принесу сюда. Что тебе взять?
Она неотрывно следит за динамикой пульса на мониторе:
— Всё, что угодно, но только не арахисовый батончик.
Я усмехаюсь:
— Я рад, что ты можешь шутить, — и отпускаю её, чтобы выйти.
— Валер, — окликает она, когда я у двери.
Я оборачиваюсь:
— А?
Лиля медлит:
— А я записалась к эндокринологу. Ну, просто так… чтобы ты знал.
Я задумавшись, киваю:
— Молодец. Правильно сделала.
— Решила, — пожимает Лиля плечами, — Пускай проверит. А вдруг у меня и правда, какие-то сбои.
— Да! — тороплюсь поддержать, — Это будет не лишне!
Мы снова молчим. Только дочерин пульс прерывает молчание. И ниточка на мониторе, которая так безусловно связала нас всех.
Вот теперь выхожу. И за дверью опять прислоняюсь к стене. Выдыхаю. Как будто всё это время я не дышал. В голове кружится! И мне приходится какое-то время постоять так, приводя в норму свой собственный пульс.
Слышу за стенкой знакомое пение.
— В чаще леса густой под зеленым листом, Жил трудяга смешной, добрый, маленький гном, — выводит Лиля песенку, которую пела ещё в детстве нашей дочери.
Мне бы уйти за провизией. Но я не могу! Не могу сделать шаг. Так и стою, прижимаясь затылком к стене. И всё слушаю, слушаю…
— Как-то ранней весной за рекой голубой, Он увидел её и утратил покой…, — продолжает она монотонно.
И я невольно вспоминаю ту, прежнюю Лилю. Молодую, желанную, нежную. С малышкой Агатой на руках. Ведь мы же с ней были так счастливы? И куда это делось потом?
— С той поры по земле бродит маленький гном, Ищет счастье своё в шумном мире людском, Он живёт средь людей и вам тоже знаком, Очень грустный, смешной, добрый, маленький гном, — завершает она свою песню.
А я… Ощущаю, что плачу. Вот, дурак! И кого мне в этой ситуации жалко? Гнома, который пожертвовал всем ради бабочки? Или себя, отпустившего жизнь под откос?
Провожу рукой по лицу, закрываю глаза.
— Когда вы уже разведётесь? — слышу я голос Агаты. Ненавидящий, тихий. Как будто этот вопрос уже давно беспокоил её.
О чём мы тогда спорили с её матерью? Я не помню! Каждый день начинался с взаимных претензий. И ими же кончался.
Этот вопрос, по сути, был риторическим. Он не требовал ответа. И я не ответил! Я просто ушёл. На следующий день собрал вещи. Воспринял её зов души как сигнал.
— Ты прости меня, солнце, — шепчу, — Виновата не только твоя бестолковая мать. Виноваты мы оба.
Глава
