Рудольф Нуреев, двадцати трех лет от роду, распаковавший свой чемодан в Париже, был диким зверьком, вырвавшимся из клетки. Он имел минимальные представления о приличиях, очень далекие от того, что было общепринятым на Западе в шестидесятые годы.
Что в нем сразу шокировало, так это его язык, ни в коей мере не отвечавший критериям западной вежливости. Всю свою жизнь Рудольф Нуреев сыпал ругательствами и словами с грязным подтекстом, обращаясь к тем, кто вызывал его раздражение. «Вы, вариация кака-дерьмо!» – отпускал он танцовщикам Парижской оперы. Кому-то мог посоветовать: «Вы подбирать свои яйца и уходить!» или «Имейте штаны, когда вы перед публикой». Танцовщиц он просил «сжать влагалище», «не потерять плод» или упрекал их в том, что у них «зад зашитый». Отъявленный женоненавистник, он обожал провокационно называть женщин в глаза bitch или cunt — потаскуха или шлюха. Его любимым ругательством было русское матерное словцо «и…». Он всегда произносил его с насмешкой, потому что было очевидно, что это словцо оставляло всех в недоумении, поскольку никто не понимал по-русски. Что касается fuck, то Рудольф под разными соусами всегда вставлял его в свою английскую речь.
Начиная с 1961 года у Нуреева не было возможности пересекаться с соотечественниками, и он больше не использовал русский язык ни в работе, ни в жизни, не говоря уже о татарском, своем родном языке. Очень скоро он уже мог говорить по-английски, по-французски и по-итальянски. Но его знание языков оставалось поверхностным. При этом он быстро усвоил, что ругательства, на каком бы языке они ни звучали, имеют свое преимущество: те, к кому они обращены, прекрасно понимают, о чем идет речь. Кроме того, ругательства действуют как замечательная защита, ведь оскорбленный человек немеет от грубости. Значит, твоя взяла.
Нуреев никогда не спрягал глаголы во французском языке, а ругательства были средством выражаться быстро и лаконично, не загромождая фразу «ненужными» словами. Говорить мало и емко – это тоже помогало скрыть пробелы в языке, а заодно экономить силы, когда тело подвергалось такой чудовищной нагрузке каждый день. Нуреев редко подавал голос в репетиционном зале (кстати, голос у него был тихим) – он предпочитал подзывать к себе танцовщиков свистом. Понятно, что это не способствовало возникновению дружеских отношений.
Ведя себя подобным образом, Нуреев позиционировал себя, ни много ни мало, продолжателем традиции вульгарности принцев, ведь известно, что королевские семьи когда-то изобиловали отпрысками, обожавшими пересыпать свою речь солеными шутками и непристойностями.
Fuck и прочие ругательства были для советского эмигранта ощутимым доказательством того, что он сумел адаптироваться к американской культуре в ее самом свободном и анархистском духе. Для выдающейся звезды, которой Нуреев стал в короткие сроки, это оставалось также удобным способом проверить истинное отношение других к нему. «Вы хотите меня видеть в вашем светском кругу? Тогда осторожнее – я плохо воспитан», – вполне допускаю, что он мог сказать так нуворишам, бросавшимся к его ногам.
Рудольфу понадобились годы, чтобы в его лексиконе появились слова «бонжур» и «мерси». Луиджи Пиньотти утверждал: «От него никогда нельзя было услышать „извините“. Также и слова „пожалуйста“ в его лексиконе не существовало. И наоборот, „Я хочу это сейчас же!“ звучало постоянно»2.
Если Нуреев что-то хотел, он должен был иметь это немедленно. А знаете почему? Потому что этот человек всегда спешил. Его нетерпение в сочетании с желанием жить быстро (и полной жизнью) проявлялось постоянно.
Так, на репетициях Нуреев-хореограф очень быстро выходил из себя, если не получал немедленно того, что ему хотелось. Тон повышался. Если ему не хватало слов, если и сортирные ругательства не помогали, он переходил к физическому насилию. Когда в руках Нуреева оказывался термос с горячим чаем, тем, кто находился поблизости, лучше было бы заранее отойти в сторонку, потому что у Рудольфа была дурная привычка швырять все, что под руку попадало, будь то термос, тяжелая пепельница или тарелка с супом, принесенная на обед. Припадки ярости у Нуреева вскоре стали широко известны в балетной среде. Но они происходили не только за закрытыми дверьми репетиционных залов.
В ресторане Рудольф демонстративно покидал столик, если обслуживание не было слишком быстрым, если место ему не нравилось или если его раздражали люди вокруг. В начале своей лондонской жизни он водил машину без водительского удостоверения, которое он в конце концов получил, вероятно, благодаря чьей-то протекции – настолько безумным он был за рулем. Соблюдать правила движения – это было не для него. В шестидесятых годах Рэймон Франшетти, регулярно дававший мастер-класс в Королевском балете Лондона, жил у Нуреева: «По утрам мы выскакивали из дому в последнюю минуту, потому что Рудольф все время висел на телефоне, и уже опаздывали на урок. Мы быстро садились в его „мерседес“, и Рудольф мчал изо всех сил. Водил он очень плохо, никогда не тормозил у светофоров и часто выскакивал на встречную полосу. Он был гонщик. И очень опасный»3.
Отчаянный смельчак, Нуреев имел внутреннюю потребность вести себя вызывающе с властью, какой бы она ни была. Так, репортер «Ньюсуик», приехавший в Лондон в 1965 году, чтобы сделать репортаж, посвященный «новому Нижинскому», стал свидетелем забавной сцены в ресторане: «Его секретарь подошел к нему и попросил подписать официальный документ, признающий ответственность в мелком дорожном происшествии. Рудольф начал возмущаться: „Нуреев никогда не признает себя виноватым!“ Порвав бумагу, он вышел из ресторана»4.
Совершенно очевидно, что хроническое нетерпение Нуреева хлестало через край и на сцене.
В тот день, когда он танцевал «Лебединое озеро» с Наталией Макаровой и балетом Парижской оперы под открытым небом в Квадратном дворе Лувра, разразился скандал. Шел июль 1973 года, публика неистовствовала перед афишей с именами двух самых выдающихся «перебежчиков» из Кировского театра. Макарова – Нуреев – это был божественный дуэт. Но очень скоро он распался. Накануне спектакля вместе они репетировали мало, да еще всю вторую половину дня хлестал дождь. Подмостки, построенные в Квадратном дворе, промокли, температура в разгар лета опустилась до десяти градусов. Нуреев в любой момент мог отказаться танцевать на площадке, которая ему не нравилась, и публике было объявлено, что, «учитывая неблагоприятные погодные условия», Макарова воздержится от исполнения знаменитых 32 фуэте в вариации третьего акта. Все это не предвещало ничего хорошего.
