Да и в обществе Нуреев любил унизить людей, а заодно поиграть на их восхищении.
«В течение вечера, когда Рудольф был в жизнерадостном настроении, он мог милостиво посвятить вам четверть часа, и это было великолепно, у вас создавалось впечатление, что вы его единственный друг, – вспоминал танцовщик Робер Данвер. – И вдруг он резко отворачивался и начинал точно так же вести себя с другим. За один вечер он обретал десятки друзей. Да, Рудольф был таким. Надо было, чтобы он отыскал вас в толпе, чтобы вы это оценили. Но если вы сами придете к нему, то это всё, конец. Это было солнце, которое сияло и могло обжечь, если вы подходили слишком близко»16.
Даже вне сцены Нуреев культивировал искусство всегда быть на виду. Сколько раз он устраивал скандалы на официальных ужинах и светских приемах! Лишенный каких бы то ни было принципов, неспособный ждать, Руди, невыносимое избалованное дитя, был способен на что угодно.
В 1964 году он был с Королевским балетом на фестивале в Сполете. Директор фестиваля, композитор Джан-Карло Менотти, организовал праздничный вечер в честь британской труппы. Ужин был организован в форме шведского стола. Нуреев попросил, чтобы ему подали спагетти, на что получил ответ, что он сам может взять спагетти на столе. Это невинное замечание привело двадцатишестилетнего танцовщика в ярость. Он запустил тарелку в стену, взял свой бокал с вином и отправил его туда же, при этом он кричал:
– Нуреев никогда не обслуживает себя сам! Ему подают!
Через год Нуреева пригласил на обед Лукино Висконти, который задумал снять фильм о жизни Нижинского и в связи с этим думал о Нурееве. В то время великий итальянский режиссер как раз снимал в Лондоне своего «Трубадура». Рудольф пришел в сопровождении своего верного рыцаря того периода Жан-Клода Бриали. «Там за столом было человек пятьдесят, среди которых английская королева и Клаудиа Кардинале, – вспоминал французский актер. – Рудольф был одет, как клошар, в то время как мы находились в пафосном „Савойе“, а его длинные волосы небрежно падали ему на глаза. В тот вечер он был мрачен. Он уселся напротив Лукино. Вдруг через пять минут, когда только успели принести первое блюдо, Руди встал с намерением уйти. Я догнал его и сказал, что он не может так поступить, что так не делается. Он посмотрел мне прямо в глаза и ответил: „Жизнь слишком коротка, Жан. Я свободен и потому делаю что хочу“. В этом был весь Рудольф»17.
Вероятно, в тот вечер он почувствовал, что его могла затмить английская королева.
Однако Рудольф напрасно старался делать вид, что равнодушен к светским приемам. Он любил быть в центре внимания. Он любил обольщать, а не просто нравиться. И он получал удовольствие в культивировании дурных манер. На обеды в свою честь Нуреев приходил с опозданием, да еще в компании с десятком приятелей, которых никто не ждал. Он не извинялся и не представлял своих друзей хозяевам. Но всегда вставал, чтобы поприветствовать VIP-персон. Уделив минуту для обмена любезностями (если из человека можно было извлечь хоть какой-нибудь личный интерес), он сразу же отворачивался. «Рудольф полагал, что он солнце, вокруг которого должны вращаться все остальные, – сказал Жан-Клод Бриали. – Это вообще свойство очень больших артистов, звезд. Например, Мария Каллас всегда говорила только о себе. А французская актриса Габриель Режан, делившая славу с Сарой Бернар, могла сказать так: „Вокруг меня туман… туман… туман…“»18.
Король-Солнце, Нуреев знал, что он излучал сияние, когда оказывался на публике. В ресторане все смотрели только на него. На любой вечеринке, на любом приеме он был в центре внимания. Таким образом, он продолжал играть свой спектакль. Это был такой непреодолимый нарциссизм.
У Нуреева нередко случались приступы одиночества. Он мог без предупреждения завалиться к друзьям, сказать общее «привет» и провести остаток вечера, не раскрыв рта, читая книгу или слушая пластинки. Виттория Оттоленги, балетный критик и друг Нуреева, рассказывая о нем, вспомнила несколько свободных дней, проведенных в его обществе: «Он не говорил ничего, погрузившись в чтение. В то время он увлекся мемуарами Гольдони, которые читал по-французски. Он обожал его циничный юмор»19.
Бывало, пригласив к себе друзей, Рудольф мог внезапно уйти, чтобы посмотреть видео или поиграть на клавесине в соседней комнате. «Дайте одному побыть», – говорил он тем, кто стучал в его дверь, чтобы узнать, как у него дела, и позвать снова в гостиную. «Руди был чудовищно одинок. Но если он не выносил общества других людей, он все же хотел, чтобы они были где-то рядом, у него дома, чтобы они производили какой-то шум, чтобы у него было впечатление, что его дом не пустой», – делилась своими воспоминаниями Мари-Клод Пьетрагалла20.
Вызывающее поведение, основанное на неприятии других людей, у Нуреева, как ни странно, уравновешивалось странной потребностью в чьем-то присутствии. Лучшей компанией для него всегда были танцовщики. В Парижской опере «он ждал только одного – чтобы танцовщики его любили, подходили к нему, расспрашивали… Но он наводил на них страх, люди с трудом могли его понимать, выносить его непредсказуемый и мрачный характер», – свидетельствует Николь Гонзалес21.
Был ли счастлив Рудольф в своих турне «Нуреев и Друзья»? Турне – это особенный момент в жизни артиста. Все подчинено вечернему спектаклю, артисты бок о бок проводят двадцать четыре часа в сутки… Обстановка вполне благоприятная для излияния чувств. По всем признакам Рудольф наконец-то создал свою маленькую семью. Группа артистов (не более десяти человек), набранных им самим, артистов, которым он в самом деле хотел подарить свою дружбу.
Очень любознательный, Нуреев не довольствовался только лишь присутствием этих счастливчиков. Он постоянно увлекал их в свои внебалетные приключения. «Он мог сделать огромный крюк, чтобы посмотреть какую-нибудь церковь, или музей, или город, – вспоминала Мари-Кристин Муи. – Для него это был своеобразный способ не остаться одному. Посещение музея было предлогом, чтобы побудить нас остаться с ним»22. Иногда расписание поджимало. «Сколько раз Рудольф добивался, чтобы музей или церковь открыли для него ночью, после спектакля!» – говорила Элизабет Платель23. Луиджи Пиньотти не может забыть марафонского забега в Италии, полностью спланированного Рудольфом: «Завтрак в Риме, обед во Флоренции, ужин в Венеции… Шарль Жюд без сил спал прямо в машине. А Рудольф ликовал»24.
Новым танцовщикам, имевшим горячее желание работать, Нуреев готов был многое дать от себя. Поставить свое имя в афише с молодыми, никому не известными артистами – на это немногие решались. Такая практика принятия в свой круг молодых была показателем не только великодушия Нуреева, но и умения угадать звезд завтрашнего дня. И все же в чем-то Рудольф лукавил. Для него важно было доминировать над юным поколением, к которому он относился очень ревностно. Как об этом сказал Ги Варейлес, танцовщик Парижской оперы, в то время представитель профсоюза, настроенный к Нурееву враждебно: «Руди любил сильные личности, но надо было, чтобы они чувствовали себя приниженными, чтобы он мог лепить их по своему усмотрению»25.
