Новым танцовщикам, имевшим горячее желание работать, Нуреев готов был многое дать от себя. Поставить свое имя в афише с молодыми, никому не известными артистами – на это немногие решались. Такая практика принятия в свой круг молодых была показателем не только великодушия Нуреева, но и умения угадать звезд завтрашнего дня. И все же в чем-то Рудольф лукавил. Для него важно было доминировать над юным поколением, к которому он относился очень ревностно. Как об этом сказал Ги Варейлес, танцовщик Парижской оперы, в то время представитель профсоюза, настроенный к Нурееву враждебно: «Руди любил сильные личности, но надо было, чтобы они чувствовали себя приниженными, чтобы он мог лепить их по своему усмотрению»25.
Властелин по натуре, Нуреев оставался таким по отношению к другим всю свою жизнь. Но, вероятно, была одна личность, которую он не мог обуздать, – он сам. Хорошее название для будущего исследователя – «Нуреев и его демоны»!
В октябре 1987 года Рудольф танцевал «Весну в Аппалачах» Марты Грэхем на гала-концерте в пользу американской балетной труппы. Тогда он делил сцену с Михаилом Барышниковым, своим вечным соперником. Затем был устроен ужин в шикарном отеле на Манхэттене. Были приглашены все спонсоры этого вечера, которые могли наслаждаться обществом звезд. Рудольф должен был сидеть напротив Марты Грэхем. Это его устраивало, он питал к ней огромное уважение и даже собирался показать один из ее спектаклей на сцене Парижской оперы. Но Марта, поскольку он не обратился к ней ни с единым словом, решила пересесть, чтобы поболтать с более общительными гостями. Увидев, что Марта покинула свое место, Рудольф впал в ярость. Выскочив с криками из-за стола, он ушел из отеля. На этом его отношения с Мартой прервались. Она умерла через четыре года, так и не предоставив Опере даже небольшую свою постановку. В тот вечер Нуреев мог пенять лишь на своих демонов. Тех самых, что помешали ему держать нервы в узде.
Очень часто агрессивность Нуреева била через край и принимала совсем уж неприемлемые формы. Самым ярким примером служит пощечина, которую он дал однажды знаменитому Мишелю Рено, преподавателю балетной труппы26. Это случилось в июле 1984 года. Нуреев, назначенный руководителем балетной трупы в сентябре 1983 года, брал у Мишеля уроки. Однажды Мишель предложил ему, помимо прочих упражнений у перекладины, сделать дегаже (отвод ноги) со ступней flex (пальцы ног кверху, а не вниз, к полу, как требует классическая традиция). Нуреев, привычный к большему классицизму, авторитарно заявил: «Это не танец! Это гимнастика!» Мишель не прислушался, полагая, что хозяин на уроке он сам. Нуреев разозлился, что с ним не посчитались, отошел от перекладины, приблизился к Мишелю и ударил его по лицу.
Шок!
Прекращение занятия!
Рентгеновский снимок показал небольшое повреждение челюсти. Рено подал иск на возмещение морального ущерба, а кордебалет обратился с требованием отстранить Нуреева от должности. Был судебный процесс, и импульсивный Нуреев его проиграл. Ему присудили штраф – шестьдесят тысяч франков в пользу потерпевшего. По иронии судьбы через год Мишель Рено передал эту сумму Школе танца, возглавляемой Клод Бесси, с которой у Нуреева было вечное противостояние.
За десять лет до этого Нуреев разгромил в приступе ярости коридор за кулисами. В тот сезон он танцевал с труппой Национального балета Канады. Однажды в Государственном театре Нью-Йорка он исполнял роль принца в «Спящей красавице» и заметил, что прожекторы, которые должны были следовать за феей Карабос, не поспевают. Нуреев разозлился и не вышел на сцену в тот самый волнующий момент, когда должен был нежным поцелуем пробудить принцессу Аврору от столетнего сна. Луиджи Пиньотти, присутствовавший в зале, сразу понял, что происходит что-то из ряда вон выходящее, и поспешил за кулисы. «Рудольф был в коридоре, ведущем к грим-уборным. Он кричал, все крушил, срывал со стен рамы. Ворвавшись в свою гримерку, он в буквальном смысле слова разгромил ее. Работники театра и артисты были в ужасе, не зная, что делать. Я вошел в уборную, чтобы успокоить его. Он кричал и в то же время рыдал. Он не понимал, почему люди так плохо выполняют свою работу. Сам он посвящал себя работе без остатка и полагал, что и другие должны делать так же. Задетый за живое, он уронил голову мне на грудь и так постепенно начал успокаиваться. У Рудольфа энергия била через край и порой приводила его в неистовство»27.
Нуреев был невыносим, перед тем как выйти на сцену. В театр он приезжал очень поздно, разогревался в последнюю минуту, чем приводил в ужас свое окружение. Он был груб с гримером, выражал недовольство костюмом, балетными туфлями, да чем угодно. «Ему необходимо было пребывать в раздражении. Ему необходимо было, чтобы кровь забурлила, чтобы на сцене он мог взорваться, – говорил впоследствии Робер Данвер. – Такая у него была манера подготовить свое тело. Но это всегда переливало через край. К тому же он и нас втягивал в нервозность. Он фактически использовал нас, чтобы разогреться самому и чтобы нас разогреть перед спектаклем»28.
И однако же Нуреев страшился этих проявлений. Ведь он знал, что не в состоянии сдержать себя. В борьбе против других, против любых правил он был прежде всего в борьбе с самим собой. Темы физического насилия он старался избегать. Своему другу Виттории Оттоленги, спросившей его однажды об этих грубых выходках, он ответил, очевидно пытаясь защититься: «Слава богу, есть хоть немного темперамента! Хоть немного страсти! Без страсти, которую мы испытываем к разным вещам, это не жизнь, а существование…»29. Через некоторое время он признался той же Виттории: «Я уязвим, я очень уязвим…»
А может, вспышки гнева у Рудольфа были свидетельством его душевной болезни? Жан-Люку Шоплену, главному администратору балетной труппы Парижской оперы, которого он сам пригласил в 1985 году и с которым был в хороших отношениях, Нуреев однажды доверительно признался: «В моей семье было много душевных болезней…» Шоплен подтверждает: «Рудольф боялся самого себя. Он знал, что его инстинкты могли завести куда угодно. И броски термоса были способом помешать себе зайти слишком далеко»30.
Попытка направить в нужное русло свои эмоции была бы поступком взрослого человека, но она так и не была предпринята. Марго Фонтейн, испытывавшая к Рудольфу настоящую привязанность, сама однажды резюмировала его характер следующими словами: «Артистически Рудольф очень зрелый человек, но эмоционально – совершенно незрелый»31, и все приведенные факты это подтверждают. Нуреев очень рано стал взрослым и очень скоро – знаменитым, его жизнь была такой и никакой другой. На самом деле у Рудольфа просто не было времени вырасти по-настоящему.
