— Без подробностей, брат. Я понимаю, что вы в этом хорошо разбираетесь, но мне надо знать только конечный результат.
— В таком случае, милорд, скажу, что я осмотрел рану и понял, что хоть его и ударили сверху острием, но удар пришелся плашмя. Видимо, Артур ле Бретон успел парировать удар и повернул оружие в руке напавшего. Конечно, его голова сильно разбита, но все же есть надежда, что он выживет. Я это понял, когда сегодня утром он заговорил. И первым делом пошутил.
— Пошутил? И это после трагедии в Гронвуде, когда он сам едва избежал смерти?
— Тем не менее на мой вопрос, как он себя чувствует, юноша ответил, что с ним все в порядке, если он лежит и бездельничает, а я весь в трудах. В тот момент я как раз изготовлял снадобье из грибов [46], которое должно изгнать заразу из крови, возможно возникшую при ранении.
— Брат, — покачал головой комтур, — вы излишне многословны. Я уже сказал, что методы лечения — это ваша забота, не моя. И если вам есть что сказать…
— Да, милорд. Ведь вы говорили, что сей госпитальер из Франции? Точнее из Бретани. Однако я готов поклясться, что он родился в Англии. Ибо, приходя в себя, человек говорит на родном языке. Вот и этот рыцарь, несмотря на то, что я обратился к нему по-французски, ответил на местном английском. Более того, это было похоже на говор, характерный для жителей западных графств.
Гастингс пожал плечами. Ну, возможно, этот парень и впрямь родился где-то на западе Англии, но большую часть жизни провел на континенте. Куда больше его заинтересовало то, что Годвин сказал потом: судя по всему, этот рыцарь не помнит, кто он, и понятия не имеет, что с ним случилось.
— Такое бывает после травмы головы, — подытожил брат Годвин.
— Надеюсь, это у него пройдет, — поглаживая свою длинную бороду, задумчиво произнес комтур. — Ведь по сути мы не обязаны помогать рыцарю соперничающего с тамплиерами ордена. Только наше христианское милосердие вынуждает нас оказать помощь лазутчику иоаннитов. Но едва он поправится…
Тут он умолк, так как не знал, как поступить. Барон Эдгар уверял, что госпитальер порвал со своим орденом. Но все же, если рыцарь не умрет в ближайшие дни и пойдет на поправку, о его пребывании следовало сообщить вышестоящим рыцарям-тамплиерам.
Артур действительно не умер, хотя несколько последующих дней находился между жизнью и смертью. Он все больше пребывал в забытьи, а если и выходил из него, то ощущал столь сильную головную боль, что малейшее мысленное усилие давалось с трудом. Порой он слышал над собой голоса, но смысл сказанного до него не доходил, слова, превращаясь в гул, в такт ударам сердца поглощались пустотой, словно вода прибрежным песком. А вот боль изводила, и он начинал тихо стонать. Тогда его чем-то поили и он опять проваливался в небытие с какими-то смутными, тревожащими его видениями, а порой наступал и полный мрак, когда о том, что он жив, свидетельствовало только надсадное, хриплое дыхание юноши.
В предутренние часы, когда дух особенно слаб, раненый вообще стихал, и не отходивший от него брат Годвин начинал молиться, ибо все, что можно было сделать, он уже сделал. Он обработал и перевязал рану, подлечил и несколько менее существенных ран и порезов на теле Артура. Лекарь понимал, что молодой человек особенно нуждается в целительном покое, поэтому к лечебным травам и снадобьям добавил и немного опиума, благодаря которому рыцарь оставался в неподвижности. К тому же Годвин отметил, что раненый может глотать, и для поддержания его сил несколько раз на дню поил его молоком. Постепенно лекарю стало казаться, что запрокинутое к потолку лицо госпитальера уже не кажется таким бледным, синеватые провалы глаз посветлели, а дыхание становится спокойнее. Годвин постепенно уменьшил дозу опиума и отметил, что сон юноши стал не таким тревожным. Если его подопечный начинал тихо постанывать, лекарь обходился настоями руты и тимьяна, уменьшающими головную боль, и клал ему в изголовье ветку ясеня, чтобы отогнать злых духов. Ибо вряд ли кому-то известно, кто владеет душой смертного, когда он в столь беспомощном состоянии?
Ухаживая за раненым, Годвин отметил, что у того хоть и худощавое, но очень сильное и мускулистое тело. Покрывавшие грудь волосы спускались темной дорожкой к паху, а на плечах, ребрах и боках были видны светлые полоски старых шрамов.
— Кто бы ты ни был, парень, — бормотал лекарь, — но, похоже, ты вел бурную жизнь.
А еще Годвина заинтересовал изящный алмазный крестик на груди госпитальера. Он не стал его снимать, считая, что грешно лишать христианина такой защиты, как крест. Однако Годвин знал, что подобное личное украшение не приветствуется в ордене, где братья обязуются отказаться от какого бы то ни было личного имущества. Но ведь этот парень вроде как снял свой плащ госпитальера? Вообще-то, подобное считается нарушением клятв, какие благородный человек дает перед распятием при вступлении в орден, и воспринимается едва ли не как святотатство. Но если этот рыцарь решился на подобное ради прекрасной Милдрэд Гронвудской… то его можно понять. Правда, теперь девушка утеряна для него навсегда. О ее судьбе порой говорили в комтурии. И хотя праздная болтовня в ордене осуждалась, брат Годвин все же выяснил, что леди увез неведомо куда сам принц Юстас. Тамплиеров это даже устроило: без девушки они могли свободно распоряжаться ее землями, приводить в порядок пострадавший и разграбленный после захвата замок, к тому же лично от королевы Мод орден получил весомую награду — земельные участки в Эссексе и даже в Оксфордшире. Так ее величество задобрила тамплиеров, чтобы они не затевали тяжбу из-за убийства человека, которого ценили в ордене.
Что же касается раненого госпитальера, то о его пребывании в комтурии никто не ведал, а орден умел хранить свои тайны. В любом случае, как считал Годвин, чем позже о больном станет известно, тем лучше для него. Ибо сейчас для раненого самым важным был только покой. Это же понимал и комтур, который велел лекарю не упоминать при госпитальере о судьбе его невесты, дабы не принести страждущему очередное волнение и боль. Однако, как оказалось, этого и не понадобилось. Ибо Артур ле Бретон, придя в себя, даже не вспомнил о Милдрэд Гронвудской. Он вообще начисто все забыл. И это при том, что он узнал брата Годвина, сказал, что тот опять весь в трудах, как пчела, а вот он…
— Кто я? — хрипло спросил он у лекаря, и на лице его отразилась тревога.
Брат Годвин задумчиво поскреб подбородок. Потом назвал рыцарю его имя, и тот как будто приободрился.
— У меня красивое имя.
И все же мысли его были до странности путаные. Он лежал, глядя в низкий сводчатый потолок, и слегка хмурился. Его пугала необычная пустота в душе. Однако Артур отметил, что его тело, по-прежнему слабое, стало послушным. После выхода из небытия это было приятно. Тяжелые, еще негнущиеся конечности медленно подчинялись, и он почти с удовольствием ощутил чувство голода.
