не испугался, а, наоборот, взбодрился, как будто мама из него посмотрела на все это его глазами и не одобрила того, что увидела.
— Ну садись, поговорим, — очень мрачным и злым голосом сказал начальник тюрьмы.
Борис сел. Начальник тюрьмы в прошлый раз смотрел на него также набычившись, но был хотя бы трезвый. То есть слышал, был способен понимать.
В этот раз он просто похож на ужас из сна. Потный красный, глаза тоже красные, раскачивается на стуле так, что может с него упасть в любую минуту, но взгляд очень сосредоточенный, как от другого человека, похоже на работу гениальных мультипликаторов — голова от одного человека, а взгляд от другого. Во взгляде ясная холодная ярость — ну, садись давай, поговорим перед твоей смертью. И, кстати, пистолет опять лежит на столе.
И кот, который, конечно, сразу появился тоже на столе, выглядит очень настороженным, спину, конечно, не выгибает, потому что это ребячество, но сидит напротив начальника, перед его лицом так, как будто готов в любую минуту броситься.
— Здравствуйте, — вежливо сказал Борис.
— Что? — прищурившись переспросил начальник?
— Здравствуйте, — повторил Борис.
— Ни хуя! — ответил начальник немного некстати. И, подумав, добавил. — Ты, блять, отсюда живой не выйдешь, но и я здравствовать ни хуя не буду. Ты понял?
— Что живой не выйду, понял после вашего пояснения, — сказал Борис, — а почему вы не будете здравствовать, честно говоря, нет. Вы больны, вам что-то угрожает?
— Ты о себе беспокойся, что ты обо мне, блять, беспокоишься!
— Вы сами сказали, — также спокойно, но серьезно, без насмешки сказал Борис.
— Ну сказал, — огрызнулся начальник, и разговор на какое-то время иссяк. Было такое впечатление, что начальник отвлекся от Бориса, занялся своими мыслями, и мысли эти какие-то невеселые. Какие-то очень грустные. Борис терпеливо ждал. Наконец начальник вернулся к действительности.
— Ты, сука, думаешь, — начал он, — что я переживаю из-за тебя ссыкуна? Что мне, сука, не хочется тебя мочить, типа ты какой-то не такой и мне страшно, что ты будешь меня потом в загробной, сука, жизни преследовать. И будешь меня пугать по ночам и все такое. Так вот запомни, это все полная, блять, хуйня, нихуя ты меня пугать не будешь. Я уже не одного замочил. И я тебе скажу. Лежите вы, замоченные, смирненько, никого ни хуя не пугаете, ничего плохого не делаете.
— Что же вас тогда беспокоит? — спросил Борис.
— Типа ты не боишься, да? Типа ты смелый.
— Да говорите, наконец, что вы в последний момент разговор в сторону уводите.
— Почему не сказать? — как бы обращаясь и к Борису, и к себе самому пробормотал начальник. — По-любому ты не разболтаешь.
— Ну вы же меня убить собираетесь, — подтвердил Борис.
Начальник СИЗО Егоров посмотрел на Бориса как-то совершенно равнодушно, покивал головой, мол, да, собираюсь. И вдруг сказал.
— Короче, она сучка оказалась, спуталась с каким-то дагестанцем, мало ей моих денег было.
— Кто она? — спросил Борис.
— Какая тебе, блять, разница?! Ты что, знаешь ее?
— Думаю, что нет.
— Ну и молчи сиди!
Начальник и сам замолчал. Потом вдруг почти выкрикнул:
— Я ей стихи писал! Я, Егоров Евгений Матвеевич, подполковник, блять, милиции, писал стихи этой сучке. Потому, что она меня задела за живое, какая она была маленькая и беззащитная, когда я ее натягивал. Губу она закусывала, наверное, ей немного больно было, а сама подставляется, раскорячилась, вот я вся, Евгений Матвеевич, бери меня. А потом смотрит так виновато и улыбается. Я и раскис, мудак. Я обычно с бабами не раскисаю, а тут раскис, прямо взяло меня. Я и бабки давал, и подарки покупал. Я без нее не мог, ездил в этот долбаный Пятигорск чуть ли не каждую неделю. И она ко мне приезжала. Прямо крыша у меня съехала нахуй. Лежу ночью, она спит, а я не сплю, думаю, что делать? Что, блять, делать? Ей восемнадцати еще нет, жениться на ней? Так это и начальство не похвалит и какая из нее жена? Опять детей рожать? Так мои два говнюка еще не выросли, куда мне еще? А без этой тоска, никакой жизни нет, все время о ней думаешь. Среди рабочего дня хер стоит, хоть иди, дрочи. Что делать? Ты не понимаешь. Ты ссыкун еще, только палку кинул и уже в тюрьме. Короче, есть у меня друг в транспортной милиции в Пятигорске. Звонит, говорит, видели твою эту Иришечку в гостинице Машук с одним дагестанцем. Он типа бизнесмен, цветами что ли торгует в Москве. Денег у него, у меня столько нету, хоть я небедный человек. Я говорю, не похоже на нее, ты проверь, пожалуйста. Он звонит потом, не хочу, говорит, тебя расстраивать, но и обманывать не хочу. Я проверил. Все точно. Дагестанца, если хочешь, могу посадить. Я говорю, нахуй мне этот дагестанец? Что мне от этого будет? Он говорит, ну, хоть какое удовлетворение, что он тюрьме. Я говорю, с ней мне что делать? А он говорит, да что хочешь. У тебя тут в Пятигорске не гаврики какие-то, а настоящие друзья. Ты сам решай. Как ты решишь, так и будет. Вот сижу, решаю. Может, ты мне скажешь? Тебе один хрен, ты до завтра не доживешь. Может, ты мне скажешь, чего я не знаю?
— Забыть вам ее надо как можно скорее, — сказал Борис, — что бы вы ни сделали, будет только хуже.
— Почему?
— Сделаете что-то еще, и будете об этом думать. Просто оставьте все, как есть.
— Ты и в прошлый раз говорил, оставьте, как есть. И нихуя хорошего от этого не произошло. Все равно сказали тебя заделать.
— Вот послушайте. В детстве, когда ударишься там ногой об асфальт, например. Очень больно, и кажется, никогда не пройдет. А потом все проходит. Надо только подождать. А если вы ждать не будете, то ничего у вас не пройдет, так и будет болеть. Вы себе скажите — все, отрезано. И сразу пойдет время. И вы удивитесь, как скоро вам станет легче.
— Откуда ты такой умный?
— Ну… вы же сами понимаете, что я не совсем обычный человек.
— Все равно я ей ноги из жопы повыдергиваю.
— Убейте лучше дагестанца. Вы его вспоминать не будете. А ее, если убьете, все время будете вспоминать. Зачем вам? А лучше оставьте их в покое, она сама этому дагестанцу за вас отомстит. А он ей.
— А про тебя я буду вспоминать? — начальник СИЗО Егоров навалился животом на стол и вперил в Бориса свои серые на выкате глаза.
— Я про себя не
