упал ничком. Повторив это три или четыре раза, я, наконец, оказался в сотне ярдов от беглецов, и, видя, как они снова поворачиваются, я сел и прицелился из винтовки. Тот, что был в центре, был самым крупным из всех, что я когда-либо видел. Я выстрелил ему за плечо. Его два спутника убежали. Он попытался последовать за ними, но вскоре остановился и, наконец, лег так же спокойно, как вол, жующий жвачку. Осторожно приблизившись, я по его тусклому, похожему на студень глазу понял, что он мертв.
Когда я начал погоню, прерия была почти пуста; но вдруг на ней толпами появилось великое множество бизонов, и, подняв глаза, я увидел в пятидесяти ярдах тяжелую темную колонну, протянувшуюся вправо и влево насколько хватало глаз. Я направился к ним. Мое приближение нисколько не встревожило их. Сама колонна состояла исключительно из коров и телят, но множество старых быков расхаживало по прерии на ее флангах, и, когда я приблизился, они повернулись ко мне с таким косматым и свирепым видом, что я счел за лучшее не идти дальше. Действительно, я уже находился на расстоянии близкого ружейного выстрела от колонны, и я сел на землю, чтобы наблюдать за их движениями. Иногда все замирали на месте, их головы были повернуты в одну сторону; затем они переходили на рысь, словно по общему импульсу, их копыта и рога стучали в такт движению. Вскоре я начал слышать вдали слева резкие выстрелы винтовки, повторявшиеся снова и снова; и вскоре за ними последовали глухие и тяжелые звуки, которые я узнал как знакомый голос двустволки Шоу. Когда работала винтовка Генри, всегда было мясо, которое нужно было принести. Я вернулся через реку за лошадью и, возвратившись, достиг места, где стояли охотники. Бизоны были видны на далекой прерии. Живые отступили с этого места, но десять или двенадцать туш были разбросаны в разных направлениях. Генри, с ножом в руке, склонился над мертвой коровой, отрезая лучшее и самое жирное мясо.
Когда Шоу оставил меня, он прошел некоторое расстояние под берегом реки, чтобы найти еще одного быка. Наконец он увидел равнины, покрытые множеством бизонов, и вскоре услышал треск винтовки Генри. Поднявшись на берег, он прополз сквозь траву, которая на расстоянии ярда или двух от реки была очень высокой и густой. Он прополз недалеко, когда к своему изумлению увидел Генри, стоящего во весь рост на прерии, почти окруженного бизонами. Генри был в своей стихии. Нельсон на палубе «Виктори» едва ли чувствовал более гордое сознание своего мастерства. Совершенно не подозревая, что кто-то наблюдает за ним, он стоял во весь свой высокий, крепкий рост, одна рука покоилась на боку, а другая небрежно опиралась на дуло его винтовки. Его глаза скользили по странному скоплению вокруг него. То и дело он выбирал подходящую корову, прицеливался из винтовки и убивал ее наповал; затем, спокойно перезарядив, он возобновлял прежнюю позу. Бизоны, казалось, не больше замечали его присутствие, чем если бы он был одним из них; быки ревели и бодали друг друга или же валялись в пыли. Группа бизонов собиралась вокруг туши мертвой коровы, обнюхивая ее раны; а иногда они подходили сзади к тем, кто еще не упал, и пытались столкнуть их с места. Время от времени какой-нибудь старый бык поворачивался к Генри с видом тупого изумления, но ни один, казалось, не был склонен нападать или бежать от него. Некоторое время Шоу лежал в траве, с удивлением глядя на это необыкновенное зрелище; наконец он осторожно прополз вперед и тихим голосом заговорил с Генри, который велел ему подняться и идти. Бизоны по-прежнему не проявляли никаких признаков страха; они оставались собравшимися вокруг своих мертвых собратьев. Генри уже убил столько коров, сколько нам было нужно для использования, и Шоу, встав на колени за одной из туш, застрелил пять быков, прежде чем остальные сочли необходимым разбежаться.
Частая тупость и ослепленность бизонов кажутся тем более поразительными на контрасте с их дикостью и осторожностью в другое время. Генри знал все их особенности; он изучал их, как ученый изучает свои книги, и получал от этого занятия не меньшее удовольствие. Бизоны были для него своего рода товарищами, и, как он говорил, он никогда не чувствовал себя одиноким, когда они были рядом. Он очень гордился своим охотничьим мастерством. Генри был одним из самых скромных людей; однако в простоте и откровенности его характера было совершенно ясно, что он считал свое превосходство в этом отношении слишком очевидным и неоспоримым. Но каким бы ни было его собственное мнение о своем умении, оно было скорее ниже, чем выше того, которое другие о нем имели. Единственный раз, когда я видел тень презрения, омрачившую его лицо, был когда два солдата-добровольца, только что впервые убившие бизона, взялись поучать его наилучшему методу «подкрадывания». Чтобы заимствовать иллюстрацию из противоположной стороны жизни, ученик Итона с таким же успехом мог бы пытаться просветить Порсона о спряжении греческого глагола, или лавочник с Флит-стрит – поучать Честерфилда касательно тонкостей этикета. Генри всегда казалось, что он имеет какое-то привилегированное право на бизонов и смотрел на них как на нечто, принадлежащее исключительно ему. Ничто не вызывало в нем такого негодования, как бессмысленное истребление среди коров, а по его мнению, стрельба по теленку была кардинальным грехом.
Генри Шатийону и Тет Ружу было по тридцать лет. Генри был вдвое крупнее и, как минимум, вшестеро сильнее Тет Ружа. Лицо Генри было обветрено ветрами и бурями; лицо Тет Ружа было раздуто от шерри-коблеров и бренди-тодди. Генри говорил об индейцах и бизонах; Тет Руж – о театрах и устричных погребках. Генри вел жизнь, полную лишений и тягот; Тет Руж никогда не имел каприза, который не удовлетворил бы в ту же минуту, как только мог. Более того, Генри был самым бескорыстным человеком из всех, кого я видел; тогда как Тет Руж, хотя и был в своем роде столь же добродушным, ни о ком не заботился, кроме себя самого. И все же мы ни за что не хотели бы его потерять; он превосходно служил цели шута в феодальном замке; без него наш лагерь был бы безжизненным. За прошедшую неделю он удивительно растолстел; и действительно, это было совсем неудивительно, поскольку его аппетит был чрезмерным. Он ел с утра до ночи; половину времени он проводил, готовя какую-нибудь частную трапезу для себя, и наведывался к кофейнику по восемь-десять раз в день. Его скорбное и удрученное лицо стало веселым и румяным, глаза вылезли, как у омара, а его дух, прежде погруженный в пучину уныния, теперь поднялся пропорционально; весь день он пел, свистел, смеялся и рассказывал истории. Смертельно боясь Джима Гёрни, он держался поблизости от нашей палатки. Поскольку он видел изобилие низкой разгульной жизни и обладал немалой долей юмора, его анекдоты были чрезвычайно забавны, особенно учитывая, что он никогда не колебался выставлять себя в смешном свете, если мог этим вызвать смех. Однако Тет Руж иногда бывал довольно докучлив; у него была застарелая привычка воровать провизию в любое время дня. Он совершенно не боялся насмешек; и, не имея ни капли самоуважения, он никогда не оставил бы своих проделок, даже если бы они навлекли на него презрение всей компании. Время от времени, правда, на его долю выпадало нечто хуже смеха; в таких случаях он проявлял большое раскаяние, но через полчара мы обычно замечали, как он крадется к ящику в задней части повозки и потихоньку уносит провизию, которую Делорие отложил на ужин. Он очень любил курить; но, не имея своего табака, мы обычно снабжали его им в нужном количестве, понемногу. Сначала мы давали ему полфунта сразу, но этот эксперимент оказался полным провалом, ибо он неизменно терял не только табак, но и доверенный
