все фронтовики, не любил ничего о войне рассказывать, но основное Боря знал: осенью 1944 года армия вышла к северному берегу Немана в районе Тильзита. В январе 45-го Тильзит был взят. Маленький Боря приехал с мамой к отцу, который служил в военной комендатуре города, переименованного в 46 году в Советск. Боря совсем не помнил Калинина, а вот Советск считал своим городом. Там прошло всё его детство. Военный комендант полковник Алексеев приходил к ним в гости. Отец ходил в военной форме с майорскими погонами, но насколько Боря помнил, занимался исключительно хозяйственными делами. Немецкие дядьки-военнопленные, в аккуратных мундирах без погон, заделывали воронки, расчищали руины и завалы. Уже года в три Боря крутился со старшими ребятами около старых жилых домов, которые разминировали. Дома были огорожены, но старшие парни всё равно туда лазили, и одному мальчику взрывом обожгло лицо и руки, он страшно кричал, и Боря с плачем убежал домой. Отец тогда отстегал его ремнем, чтобы не убегал из дому. Работы по разминированию старой части города продолжались до начала 50-х, но их семья, к счастью, переехала в новый район, где построили дома для командного состава. Они там квартиру получили. Боря воспринимал Советск домом, но родителям, особенно матери, там не нравилось. Она считала свою жизнь в городе временной, всё ей тут было чуждым, даже враждебным. Сколько бы усилий не было потрачено на восстановление города, он всё равно выглядел, как постоянная стройка, окруженная руинами. Жены советских военнослужащих не ценили чужой культуры и исторических памятников. Немецкое вызывало гадливость. Боря помнил выщербленное осколками здание городской ратуши, там разместился горсовет. Они с мальчишками залезали в обгоревшие развалины замка, прятались там в башнях с бойницами, где росли кусты, лазили на самый верх старой водонапорной башни, откуда был виден, как на ладони, город с его четырьмя мостами, два из которых были разрушены. Памятник воинам, павших во время франко-прусской войны, взрывали в городском саду. Сделали это ночью, и вся семья проснулась от грохота.
Боря до сих пор помнил, что они все бегали играть на заброшенное Лесное кладбище, в центре которого был крематорий, давно, впрочем, недействующий. Кладбище их к себе манило: густой запах травы, прели, шум ручейка, откуда они непременно пили, гомон птиц, среди которого явно различалось зловещее, уместное на кладбище, карканье ворон, которое немного пугало. Они слушали, как кукует кукушка и считали, сколько им лет осталось жить. Если кукушка быстро замолкала, было неприятно. Иногда они засиживались до вечера, начинало темнеть и где-то ухал филин, а может то была сова. Неприятные страшные звуки. Они всей ватагой бежали домой, с облегчением переводя дух, добежав до города. Но потом Боря с ребятами туда снова возвращались, лазили в склепы, пахнущие мышами и сыростью. Кроме тяжёлых ящиков с крышками, там ничего не было. Они всё собирались какую-нибудь крышку отодвинуть, посмотреть на гроб или что там ещё лежало, но так и не собрались. Наверное, не хватило духу.
В городе жило много литовских семей, но дети советских офицеров с ними не дружили, считая врагами. Боря пошёл в Советске в школу, куда ходили и маленькие литовцы, даже двое или трое немецких детей, из не пожелавших уехать из города семей. Они почти не говорили по-русски, держались особняком, но на открытые конфликты с «советише» не шли. Попробовали бы они! Избили бы в кровь. Изредка Боря ловил на себе их ненавидящие взгляды, на которые он тогда не обращал никакого внимания. Литва стала советской, существовала ГДР, но не для их одноклассников, которые остро чувствовали себя униженными и побеждёнными. Боря помнил тихую немецкую речь, он по-немецки не понимал и считал, что говорят непременно о нём, и разумеется, разные гадости. Что ж, наверное, так и было.
Они тогда только и знали, что играть в «войну». Делились на немцев и русских. В немцев стреляли, они обязаны были падать. Наших убить не могли. Игра ещё состояла в захвате языков и пленных. Хотя, что делать потом с пленными ребята не знали. Заставлять их работать на стройке было неинтересно, а что ещё… в расстрелы и повешения никто играть не хотел. В том-то и дело, что так могли только фашисты поступать, а советские солдаты – никогда. Девочек тоже в игру принимали: они становились санитарками и вытаскивали раненых с поля боя. Потом, когда Боря с родителями переехал в Ленинград, он узнал, что существуют ещё и другие игры, вышибалочка, лапта, штандер. Вернувшиеся из эвакуации ребята во всё это умели играть, а вот Боря только в «войну». Главным ругательством тех времен было «фашист». Так обзывали нечасто и только самых отъявленных мерзавцев, очень уж страшным было это оскорбление.
Мама всё-таки настояла, чтобы отец, тогда уже полковник, написал рапорт об увольнении из армии, и они смогли уехать, как она говорила, «домой». Он писал, ему дважды отказывали, но потом они приехали в Ленинград и стали жить в коммуналке на Чёрной речке, не в очень хорошем районе. Вот тогда в 55-м, когда отец уже работал инженером на холодильном комбинате, и родилась Танечка. Почему-то самые первые месяцы и даже годы её жизни ему не запомнились. Грудные вскармливания, бутылочки, пелёнки, горшки… ничего не помнил. Уже стал серьёзно гимнастикой заниматься, пропадал на тренировках, во дворе, в школе. Только не хватало ему про младенцев думать. Потом, когда Таня немного подросла, Боря её полюбил: такая маленькая, с прямыми светлыми волосами, серыми глазами. Какая у него красивая сестричка! Борис правда считал, что Таня красивая, а будет ещё красивее. Повезёт же кому-то, с кем она будет… Боря уже заранее испытывал неприязнь к этому «кому-то». Танечку никому не хотелось отдавать, потому что никто не мог быть её достоин. Во дворе Боря не мог позволить себе открытых проявлений нежности к сестре, его, сюсюкающего с малышкой, никто бы не понял. Во дворе по чердакам шлялась шпана, безотцовщина. Шпана жалостно пела что-то про тюрьму, подогревая себе на гитаре. Ребята мастерски сплевывали через губы, пронзительно свистели вслед чужим девчонкам и играли на деньги в расшибалочку и пристенок. Боря знал, что у многих есть финка с наборной рукояткой. Взрослые парни били по монете, переворачивая её с орла на решку. Высшим счастьем был «шарап»: над их головами вдруг летели мелкие монетки и со звоном стукались об асфальт. Боря с ребятами бросался на колени, ловя заветные кругляши. Он был сильный, юркий и ему удавалось схватить немало. Потом «благотворители» угощали их пинками, но таковы были
