показалась скучной, даже ненавистной, а привычная жизнь в городе унылой и серой. «Борь, а что ты кроме цветов ничего больше не рисуешь?» – спрашивала девочка. «Не надо больше ничего, пусть будут только розы», – глубокомысленно отвечал Боря. Бутон и раскрытый цветок ему было рисовать легко, он вообще избегал делать что-либо трудное, требующее серьёзных усилий с непредсказуемым результатом.
Потом все они разъехались по домам. Стало известно, что многие лагерные пары поженились, а вот у него с московской девочкой ничего не вышло. Он написал, предложил, а она не ответила, даже не сказала «нет». Боря делал вид, что ничего особенного не произошло: нет – так нет, но впал в уныние, отказа почему-то не ожидал и был удручён, не понимая, что не так. Можно было бы ехать в Москву, убеждать, уговаривать, требовать ясности, но Боря не стал. Наверное, можно сказать, что та молоденькая москвичка была единственной любовью его жизни, больше ничего подобного не случилось, хотя в тот период Боря об этом не подозревал.
В его жизни было немало женщин, чьи-то имена он помнил, чьи-то – нет. Он стал любовником жены Эдика, Нади. Пышненькая, черноглазая, весёлая бабёнка, тоже у них работала. С Эдиком он очень дружил, они все были членами одной компании, вместе занимались горнолыжным спортом. Никакими угрызениями совести Боря не мучился: это он Надьку так… по-дружески. Она – жена Эдика, это их дела, он в любом случае ни при чём. Потом Надя родила, и Боря был за друзей очень рад. С молодой матерью он не встречался, это было бы уж слишком, да и интерес пропал. Надька, главное, почему-то решила, что у них серьёзно и всё порывалась наконец рассказать Эдику. Ещё чего… «Не дури, девочка. Не выдумывай», – сказал ей Боря, поняв, что надо кончать эти, как он говорил «мудовые рыдания».
Когда Боря вышел из дома, он ещё не был уверен, что ему следует идти к Шурочке, но теперь он решил, что пойдет. Он постучал, Шурочка увидела его в окно и открыла:
– Ой, Боря, это ты? Заходи скорей. В её сочном зрелом голосе Боря услышал радостное оживление.
– А ты кого ждала? – на самом деле Боре было прекрасно известно, что Шурочка его всегда ждёт, хотя он ей никогда не говорил, когда зайдет.
– Ну, Борь, мало ли кто ко мне может зайти.
Боря заулыбался и по-хозяйски уселся на диван. Шура захлопотала на кухне, собираясь кормить его ужином. «А что, поем у неё, почему нет?» – подумал Боря. Заветная бутылка наливки из черноплодки, которую он сам и делал, стояла в буфете. «А потом видно будет… как получится. Не стоит Шурку обижать». Боря сюда за этим и шёл, хотя сам по себе акт интересовал его скорее не физически, а морально: он ещё мог, а главное, с относительно молодой женщиной, почти на четверть века младше его. С Александрой Васильевной он был знаком уже лет десять. Она имела небольшую квартиру в Питере, но как и он по полгода жила в деревне. У неё был муж, с которым она не жила, и сын, живший в Словакии. Оба занимались каким-то бизнесом, Шура говорила каким, но Боре чужие обстоятельства были совершенно неинтересны. Факт в том, что они, видимо, давали ей какие-то небольшие деньги, которых ей в деревне хватало.
В деревне ленинградцы в своё время очень дёшево купили дома, а вот Шура не покупала, здесь когда-то жила её бабушка, дом достался ей по наследству. Был он маленький, но поскольку Шура потратилась на ремонт, ещё годный. Что-то она рассказывала, что попала под сокращение, другой работы почему-то не искала, или искала, но не нашла. Потянуло на природу, и вот теперь ей тут, якобы, хорошо, раздолье, приятные люди вокруг. Как это 49-летняя баба живёт одна в глухой деревне, ходит в сапогах и старой куртке, вдали от привычной городской жизни, Борю удивляло, но лишних вопросов он не задавал. Ему-то что. Сейчас была ранняя весна, и до самого лета никакие гости к ним за триста километров от города не приедут, ни её сын, ни его, ни друзья. Когда приезжали, они звали друг друга заходить, просто по-соседски, чтобы дети не болтали лишнего. Иногда ему даже хотелось, чтобы сын и дочка поняли, что он ещё хоть куда… что у него молодая любовница. У других нет, а у него есть, и всегда были… разве не лестно? Да нет, не стоило детям об этой стороне его жизни знать: во-первых, почти пятидесятилетняя Шура вовсе не казалась им молодой, наоборот, она представлялась им пожилой, и без статуса «бабушки» подозрительной; а во-вторых, всё было очень непросто с Иркой, их матерью. Боря постарался мысли об Ирке немедленно выкинуть из головы, иначе у него точно сейчас ничего не выйдет, а ему надо было, чтобы вышло.
Он снял куртку, свитер и притянул Шуру к себе на диван. Боря прекрасно знал, что у него теперь всё произойдет медленно, но верно. Шура расстегнула ему ремень, и сама уселась к нему на колени. Оказавшись в ней, ещё не совсем готовый, Боря почувствовал, что эрекция, мгновение назад казавшаяся трудно достижимой, перестала быть проблемой. У мальчишек всё делается пугающе поспешно, слишком резко. С ним сейчас, для таких как Шура, – лучше. Вот он медленно разогревался и медленно финишировал, и Шурка в блаженстве. Боря прекрасно видел, что ей с ним отлично, и очень собой гордился. Ну да, да… Шурочка могла бы быть поумнее и пошикарнее, что ли, но здесь ему выбирать не приходилось. В городе у него была другая подруга, к которой он заходил после прогулки, когда было настроение.
После секса захотелось есть, Шура довольно долго возилась с подогреванием супа, потом предложила котлеты, извинившись, что не было гарнира. «Надо же, баба сама себе обеды готовит: и суп у неё, и котлеты проворачивала… для себя одной». Боря с удовольствием уминал уже вторую котлету, приятно пахнущую чесноком. Вот Ирка таких делать не умела… Так, стоп! При чём тут жена? Готовила она так себе, но в ней были другие достоинства. Боря всегда честно старался думать об Иркиных достоинствах. Они у неё были, но какие-то неявные, причём настолько, что он так и не научился их ценить.
Боре уже было сильно за тридцать, а он ещё не был женат. Ну не был и не был, вовсе он по этому поводу не расстраивался, всегда считал, что это успеется. Жил весело и беззаботно, то есть заботы у него,
