конечно, были, но он заботился только о том, о чём хотел. В лагерь он ещё пару раз съездил. Московская его девочка больше не приезжала, явно не желая с ним встречаться. Один он, конечно, не был, да не в этом дело. Боря считал себя джентльменом и гордился тем, что ни разу в жизни не обидел ни одной девушки: не делал им ребёнка, не обещал жениться, не доставлял огорчений небрежением. Приходил срок и он с очередной девочкой расставался, по возможности без драмы или, не дай бог, скандала.
После лагерной эры, для Боря началась «колхозная». А что, на колхозном поприще Боря сделал карьеру, стал начальником большого отдела «шефской помощи». Формирование отрядов в окрестные колхозы и совхозы, финансирование, специальное оборудование. Покупались раскладушки, матрасы, бельё, две машины ГАЗ. Всё по безналу. А вот на ремонт выделялись живые деньги. У них в отделе был, конечно, бухгалтер, но Боря и себя не забывал, по мелочи, но всё-таки… Отчётность, правда, у него всегда была в порядке, его в институте уважали, он давно был Борисом Николаевичем, «начальником» всевозможных лагерей и отрядов. Инженером он так и не стал, для начальника, как отец бы сказал «тыла», хватало просто организаторской хватки и известной осторожности, чтобы не зарываться. Ему тогда запросто выделили в профкоме Жигули, и Боря купил машину про запас, поставил в гараж и пользовался служебным газиком, второй тоже всегда был в разъездах, Борино хозяйство в конце семидесятых – начале восьмидесятых было огромным. Институт на шефскую помощь не скупился, так было принято. Тогда же Боря и приобрел за 300 километров от Питера домик, сам со своими рабочими его перестроил и обновил, переложили печку, достроили комнату, крышу пришлось менять. Встало всё в копейки, в основном из шефских денег. Боря родителей летом на дачу привозил, Таньку. Делал из дачи родовое гнездо. Пожалуй, это был самый счастливый период Бориной жизни: осознание собственной значимости и нужности, одобрение родителей, относительная свобода, свежий воздух и прекрасная природа. Нетронутый край, затерянная в лесу крохотная деревенька, с трёх сторон опоясанная речкой. Так бы всё ещё долго продолжалось, но заболела мама. Весёлая, озабоченная интересами своей семьи, энергичная, извечная домохозяйка Нина Васильевна, Борина мама.
Он тогда уже жил отдельно от родителей и про мамины недомогания ничего не знал, и Танька, похоже, не знала. Мама, наверное, тоже сначала ничего не замечала, а когда стала замечать, не обращала внимания, не привыкла с собою носиться. Как-то она внезапно сильно похудела, стала очень мало есть, от мяса совсем отказывалась. Вставала поздно, делала всё медленно, часто садилась на стул. «Старая я стала, ничего не поделаешь», – успокаивала она мужа. «Ниночка, тебе надо отдохнуть», – отвечал ей отец, и стал хлопотать о путёвке в санаторий, Борю тоже попросил узнать в профкоме, нет ли «горящей». Так Боря и узнал, что мама плохо себя чувствует, и правда, приехав к ним в одно из воскресений, он увидел, что мать сильно сдала. К врачу они, однако, пошли, когда она стала желтеть. Насторожились, что желтуху где-то подцепила. Какая там желтуха! Рак поджелудочной железы. Чего-то ещё делали, но мать протянула не больше года. Боря видел её угасание, говорил с врачами, понимал, что мама умирает, что сделать ничего нельзя, и тогда он впервые в жизни засуетился. «Мне надо немедленно жениться. Нужно ребёнка, чтобы мама успела подержать в руках внука. Она заслужила. Она так хотела». На этот раз Боря поехал начальником отряда в деревню с твёрдым намерением найти себе жену. Как он себя казнил за то, что не сделал этого до сих пор. Все его товарищи были давно женаты, у всех были дети, только он все откладывал. Зачем? Что ему мешало тоже иметь детей? Лень, эгоизм, нежелание ответственности, страх напряга? Бедная мама! Теперь она умрёт так и не увидев, что у него есть семья. Ну что он за человек! Можно ли это исправить за одно только лето, успеет ли он, они с женой? После химии маме не становилось хуже, но все понимали, что это только отсрочка, больше химию ей делать не будут так или иначе.
Иру он видел в институте, помнил лицо, но знаком не был. В колхозе он заметил её сразу: средний рост, довольно широкие бедра при узкой талии, тяжеловатые ноги, а лицо невыразительное, с длинным узким носом, тёмными глазами… молодая девушка, но всё-таки какая-то безвозрастная: то ли ей двадцать лет, то ли тридцать, или даже под сорок. Времени у Бори не было совсем. На второй или третий день заезда он пригласил её к себе в гости на вечеринку с друзьями. Он часто устраивал у себя вечеринки с возлияниями, но обычные «бойцы» в его узкий круг вхожи не были, только друзья, из года в год одни и те же. А тут он Иру пригласил, потом уже одну, потом в городок взял с собой, они в его газике поехали, грибы собирали, землянику. Люди увидели и сразу заговорили: «Начальника девка… Бориса баба… она с начальником…» Боря видел, что Ира им увлечена, она его лет на семь младше, недавно после Техноложки, молодой специалист. Через три недели он сказал ей, что хочет жениться, а посему… почему бы им не жить вместе. Ирка замялась, но Боря сказал: «Не бойся, девочка, я тебя не обману. Давай! Всё будет хорошо». Ирка ему поверила, да и как можно было ему не поверить, он же порядочный человек, в узких щелочках его серых глаз под набрякшими веками была видна честность. Такими вещами Боре и голову не пришло бы шутить.
Когда поздней осенью они вернулись в Ленинград, Ирка была беременна, мама довольна и даже присутствовала на скромной свадьбе. Весной Ирка родила Аню, маме было уже совсем плохо, она лежала в больнице. Боря успел, и мама подержала Анечку на руках. Боря помнил больничную палату, где ещё лежали три женщины, мамину костлявую руку, которой она цеплялась на изголовье кровати, чтобы подтянуться вверх. Они положили ей поверх одеяла кулёк с внучкой, и мама нежно гладила ей ручки, заглядывала в личико и всё пыталась понять, на кого похож ребёнок. Они ей тогда с жаром говорили, что на папу, хотя это было ещё совершенно не очевидно. Через два месяца они её похоронили. Папа стоял у открытого гроба, маленький сгорбленный, понурый. Боря хотел держать его под руку, но папа не позволил, стараясь казаться стойким. Он и сам через полтора года умер, и тоже от рака.
