способность вызывает определенные эмоции. Таких как Джанет очень мало. В основном все пользуются своими способностями, не замечая, как начинают от них зависеть, болеть без них или их последствий.
– Прости, но я все равно ничего не понимаю. Ты ни кем не управляешь, не вредишь. Ты пишешь прекрасные картины и это твоя способность. Ты просто не способен кому-либо навредить этим. В чем проблема? – я поднялась и заглянула ему глаза. Его же взгляд был обращен не на меня, а скорее куда-то в бесконечность. Он смотрел не на конкретный предмет, находящийся перед ним, а куда-то внутрь себя, своих страхов, своей жизни.
– Эта старая история, – грустно проговорил Габриель. У меня от его тона даже сердце защемило. В его голосе была не просто грусть, а скорее скорбь, будто он похоронил кого-то и винит себя в этом.
– У меня теперь уйма времени, – напомнила я ему, не тонко намекая, что хочу знать эту историю, которая так терзает моего любимого.
– Я не знаю, поймешь ли ты меня, – начал он.
– Уверена, что ничего страшного ты не сделал, – произнесла я, чтобы хоть как-то приободрить его.
– Ты права, я никому не навредил кроме себя самого. Понимаешь, когда я обнаружил свои способности, меня охватил азарт. Мне было безумно интересно развивать свои способности. Я путешествовал и рисовал буквально все, что мог увидеть по пути. Я рисовал пейзажи, портреты. Но главной моей ошибкой было выставление своих картин на показ. Я считал, что любое творчество достойно внимания и оценки. Конечно же, мои картины стали очень популярны. Я практически купался во славе, но ничто не вечно. Питер сначала разрешил мне делать с картинами все, что захочется, а потом сильно об этом пожалел, потому, как я не желал расставаться со своими поклонниками, работами. Долгое время я не понимал своей ошибки. Тогда Питер был вынужден насильно прекратить все это! – Габриель тяжело вздохнул, сделав небольшой перерыв.
Когда Габриель говорил о своих картинах и поклонниках, в его глазах было что-то, чего я раньше никогда не видела. Это был не просто азарт. Это было что-то типа блаженства, которое отражалось в легкой улыбке. Но даже здесь присутствовала грусть.
– Но почему? Что сделал Питер? – спрашивала я. Габриель вновь поднял на меня глаза и заглянул вглубь моих.
– Я вампир, также как и ты теперь. Мы не должны выставляться напоказ никаким образом. Нам нельзя быть публичными людьми, как бы мы этого не хотели. Питер, например, мог бы стать замечательным политиком, умным и рассудительным, но главное – он смог бы управлять толпой. Его способность в этом и состоит, чтобы настраивать человека к себе или если будет ему так угодно, то против себя. У него не было бы противников. А сейчас ему и способности его не понадобились бы. У него такой колоссальный опыт и знание истории, что… – усмехнулся Габриель, так и не договорив. Но мне и не нужно было продолжение. Я и так прекрасно понимаю, что у Питера столько мудрости, что любое его решение ценнее не куда.
– Да с этим никто и не спорит. Но такие вещи приходят с опытом и временем, которого у людей просто нет, – спокойно говорила я.
– Вот именно! Но, тем не менее, Питер не становится политиком или даже президентом. А почему? – с лукавой улыбкой спрашивал Габриель. И когда это мы успели перейти от Габриеля к Питеру?
– Откуда мне знать? Может быть, он не ищет славы! – проговорила я, а Габриель лишь тяжело вздохнул, мотая головой.
– Эх, Вира, Вира! Я же сказал, что мы вампиры и нам нельзя светиться! Мы же не стареем, не изменяемся, – говорил он, а чувствовала себя идиоткой. Как я раньше не догадалась?
– Ой! Я все поняла. Публичному человеку будет очень трудно скрыться, практически невозможно, – говорила я.
– Дошло! – усмехался Габриель.
– Ну, бывает! Тормозить не запрещено! – смеялась я в ответ. Пару минут так и продолжалось, пока у меня не возник новый глупый вопрос.
– Но к тебе-то это как относится? Ты же не собирался становиться политиком? А картины писать можно под псевдонимом, этого никогда не запрещалось! – озвучила я его.
– Не запрещалось! Но любой писатель, поэт или художник, как и все люди должен умереть. Это, во-первых. Во-вторых, я не хотел писать скрыто, я хотел наслаждаться лесными высказываниями в мой адрес, открыто. Я сам хотел принимать поздравления и похвалу, что в принципе какое-то время и осуществлял. Но пришло время, когда люди начали замечать странности моей внешности, отсутствие старения. Сначала я просто хотел воспользоваться другим именем но, тем не менее, продолжать творить. А уж похвалы можно получать и через сарафанное радио. Но и здесь не все так просто, – тяжело вздыхал Габриель.
– Сильно узнаваемые картины? – предположила я. В моей памяти всплыли изумительные, практически живые образы всех членов семьи Турненов. Особенно живые глаза, которые смотрят прямо тебе в душу. Наверное, именно к глазам Габриель приложил наибольшие усилия, поскольку ни у одного из них не осталось и следа от человеческих цветных глаз.
– Да, именно! А изменить способ написание, как ты понимаешь очень и очень сложно, практически невозможно. Вот Питеру и пришлось насильно убирать меня со сцены, – отвечал Габриель.
– Звездная болезнь? – пришел мой черед посмеиваться.
– О, да! Причем во всей красе. Сколько же проблем я доставил тогда Питеру. Ему пришлось пускать слух, что я тяжело заболел, а потом, когда ко мне стали ломиться из благих побуждений, вообще уехать не только из страны, но и с континента. Около сорока лет мы жили на Аляске. Я даже со временем привык к ней. Там хорошо! – проговорил он с каким-то добрым сожалением.
– Хорошо? Да там ледник собачий! – воскликнула я. что-то наш разговор постоянно уходит в стороны.
– Ты просто еще не поняла некоторых особенностей нового организма. Вампирское тело и в пятидесяти градусную жару и в шестидесяти градусный мороз чувствует себя абсолютно одинаково. Перепады температур,
