маленькой ладошке и прижала к сердцу. Тогда, и до сих пор, это была самая дорогая вещь, что у меня есть.
Я подхватываю волосы с одной стороны и закрепляю их заколкой как раз в тот момент, когда раздается звонок в дверь.
Мне не нужно много времени, чтобы дойти до входа. Квартира у меня крошечная, но большего мне и не надо. Ее переоборудовали из гаража, примыкающего к основному дому, незадолго до маминой смерти. Я тогда устроила настоящую истерику, потому что хотела перебраться туда и пережить утрату в одиночестве, и папа просто не смог мне отказать. К тому же это означало, что когда Аллегра переехала к нам, чтобы заботиться о нас с сестрами, она могла занять мою прежнюю комнату.
В отличие от большинства итальянок в нашей общине, Аллегра никогда не выходила замуж и не заводила детей. Зато она всегда была заботливой тетей, пусть и со своей своеобразной манерой проявлять любовь.
Как только я открываю дверь, Аллегра влетает мимо меня, презрительно кривит губу, при виде моего костюма для рисования и размахивая парой отвратительных туфель, которые с видом победителя бросает на пол в моей спальне.
— Трилби, умоляю, переодень этот мешок. Мы выходим через пять минут.
Я делаю глубокий вдох, чтобы собраться, и снимаю перепачканный краской комбинезон.
— И надень вот это. — Она указывает на туфли и раздраженно фыркает. — Сейчас совсем не время появляться с эффектным опозданием.
Я приподнимаю бровь и бросаю взгляд на бежевые туфельки на низком каблуке. Ни о каком эффекте тут речи быть не может. Только опоздание.
— Я не горю желанием выходить замуж за мафию, — ворчу я, нехотя просовывая ноги в эти уродские туфли.
Она с дерганым движением затягивает ремешок слишком туго.
— Милая, ты выходишь замуж не за мафию. Ты выходишь замуж за одного мужчину.
— Один мужчина, который заодно возглавляет самую крупную криминальную семью Нью-Йорка. — От одной только мысли меня передергивает. Парадоксально, но факт: я, человек, который терпеть не может насилие в любых его проявлениях, теперь должна выйти замуж, возможно, за самый его яркий источник к востоку от Чикаго.
— Ну же, Трилби. — Ее голос натянут, и я понимаю, что начинаю испытывать ее терпение. — Если закидываешь сеть в этом районе, рано или поздно вытащишь кого-нибудь из "семьи".
— Он немного больше, чем просто кто-нибудь, — бурчу я.
Аллегра сверлит меня взглядом, и сочувствие на ее лице медленно превращается в усталую безысходность.
— Мы живем в современном Нью-Йорке, а твой отец — один из самых надежных людей семьи. Брак с мужчиной из Ди Санто был практически предрешен. А выйти замуж за самого дона — это высшая честь.
— И смертный приговор заодно, — добавляю я себе под нос.
— Перестань драматизировать, — отрезает Аллегра, скрещивая руки на груди и выразительно кивая в сторону туфель. — Посмотри на них, ну ведь не такие уж они и страшные, правда?
Я бы с удовольствием поспорила и попыталась отстоять свое право на обувь без вкуса, но ясно одно, что от этих чудовищных каблуков меня уже ничего не спасет.
— Это вообще не в моем стиле.
— Зато стильно, Трилби. Идеально для утонченной жены мафиози. Придется привыкнуть к тому, что ты теперь будешь носить…
— Бежевое? — наклоняю голову, глядя на нее с сомнением.
Аллегра закатывает глаза и отступает на шаг, чтобы оценить всю бежевость моего, видимо, нового жизненного колорита.
— Не вся твоя жизнь будет в нейтральных оттенках, — говорит она, прищурившись. — Сегодня похороны, милая. Сегодня ты будешь в черном.
Она вытаскивает из-за спины наряд, в котором разве что вдова из девятнадцатого века согласилась бы лечь в гроб. Хотя, если подумать, в таком, скорее всего, и хоронили. Платье до середины икры, с расклешенной юбкой из накрахмаленного хлопка и блузкой, застегнутой под самое горло.
Я таращусь на Аллегру, чувствуя, как мои брови медленно ползут к линии роста волос.
— Я не надену это, — вырывается у меня. — Оно ни стильное, ни элегантное.
На секунду она смотрит на меня так, будто я ее ударила. И только тогда до меня доходит, что я ляпнула.
— То есть… когда-то, наверно, это и правда было элегантно и модно, просто… ну… сейчас уже не совсем в тренде. Я не хочу этого брака, но хотя бы хочу чувствовать себя комфортно, чтобы произвести нормальное впечатление. Прости, Аллегра.
Она убирает платье обратно в чехол и ворчит себе под нос что-то вроде «для бабушки было бы самое то».
Я, шаркая в этих ужасных туфлях, плетусь к шкафу и достаю черное кружевное платье в стиле сороковых. Оно тоже до середины икры, но с узкой юбкой-карандашом, приталенным лифом, длинными зауженными рукавами и вырезом в форме сердечка. Скромное, классическое и с тонким налетом сексуальности.
Аллегра медленно окидывает платье взглядом сверху вниз и нехотя кивает.
— Встретимся на улице через пять минут. И прекрати пить кофе… — она бросает сердитый взгляд на наполовину пустую кружку на моем столе. — Он делает зубы желтыми. И не смей опаздывать. Это похороны века, и если придется, я притащу тебя туда голую.
Толпы выстроились по обе стороны улицы, пока мы едем к церкви. Атмосфера вызывает странное беспокойство. Кто-то, проходя мимо, склоняет голову и снимает шляпу в знак уважения, а кто-то, наоборот, поднимает бокал граппы1 и отплясывает, будто на празднике.
Нью-Йорк не видел таких похорон уже много десятилетий, особенно если речь идет о члене мафии. Я даже замечаю в толпе одного-двух полицейских, которые весело распевают «Песню Тореадора» — любимую арию Джанни Ди Санто из оперы.
У входа в церковь настроение резко меняется, становится куда более сдержанным. Мы молча выходим из машины и поднимаемся по каменным ступеням. Сера тихо берет меня за руку, и мы вместе входим в распахнутые двери. Мужчина в католическом одеянии направляет нас налево и велит сесть в девятый ряд.
— Я думала, это похороны, а не поход в кино, — шепчет Бэмби у меня за спиной.
— А ты не знала? — с ленцой тянет Тесс своим фирменным монотонным голосом. — Это специальный показ «Крестного отца».
Я сжимаю губы и сохраняю вежливое молчание, но прекрасно понимаю, о чем она. Перед нами сплошное море черных костюмов, черных волос и характерных выпуклостей под черными пиджаками, где за поясами спрятаны пистолеты. Здесь и там сидят женщины, уткнувшиеся в платки, их лица скрыты под черными атласными вуалями.
Я пробираюсь вдоль скамьи и устраиваюсь на самом дальнем краю, подальше от всей
