Стортон взглянул на него удивленно:
— Но почему, милорд?
— Лошадей продает какой-то простой человек, низкого происхождения, но достаточно сообразительный, когда речь заходит о деньгах и о том, чтобы повыгоднее продать. Стортон ухмыльнулся:
— Да, они все такие, милорд!
— Знаю, — согласился маркиз, — поэтому подбери мне что-нибудь из одежды, но ничего слишком заметного, ты понял?
— Да, милорд. И когда ваша светлость уезжает?
— Около семи утра завтра. Зайди ко мне часом раньше. Лорд Чарльз заедет за мной, и, разумеется, ты со мной не поедешь.
— Очень жаль, милорд.
— Думаю, у тебя есть чем заняться в мое отсутствие, — заметил маркиз.
По самодовольной улыбке Стортона он понял, что у камердинера наверняка есть какая-нибудь подружка. Ему хотелось спросить, не камеристка ли она и у кого служит, но потом он передумал, справедливо решив, что такие вопросы вызовут излишние подозрения.
— Сложи вещи сегодня вечером, — сказал он, кончая одеваться, — но, конечно, не в мой кожаный чемодан. Я не возьму ничего из вещей со своим гербом.
— Я прослежу за этим, милорд. Вам, наверное, понадобятся вещи для верховой езды?
— Да, конечно! И поскольку, я думаю, нам придется ездить в любую погоду, то положи мой дорожный плащ, тот, который похуже.
— Я уже говорил вашей светлости, что плащ изрядно пообтрепался, — сказал Стортон.
— Что ж, тем лучше для дороги, да не забудь мне напомнить, чтобы я заказал себе новый, когда вернусь.
— Обязательно, милорд.
Маркиз спустился вниз. Чарльз должен ждать его, но он Уже решил, что поговорить придется в другом месте. Ведь слуги могут подслушать весь разговор, стоя за закрытой Дверью кабинета.
«Я чувствую себя словно на вражеской земле, — подумал он. — Никогда раньше я не подозревал никого вокруг себя, не видел в каждой женщине обманщицу, а в каждом мужчине с более знатным титулом — своего личного врага».
Войдя в кабинет, он застал там Чарльза. А тот, глядя на входящего маркиза, впервые увидел на лице друга циничную усмешку.
На следующее утро, ровно в семь, маркиз прибыл в конюшню дома Хорнклиф. Как они и условились, Чарльз доставил его туда в наемном экипаже. Маркизу показалось, после его резвых скакунов, что эти лошади едва тащились.
— Есть какие-нибудь новости? — спросил он друга, когда тот заехал за ним на Беркли-сквер.
Лорд Чарльз не стал притворяться, что не понял, о чем идет речь.
— После твоего ухода в клуб заехал Сэттингтон, — сказал он. — И я слышал, как кто-то спросил его о состоянии отца.
— И что он ответил?
— «Никаких улучшений, но мы все надеемся на лучшее». Маркиз не без злорадства подумал, как, должно быть, мучается теперь Флер, стараясь понять, что произошло. Она, конечно же, захочет связаться с ним и узнать, что случилось.
— А что ты скажешь Флер? Нашим общим знакомым, если они начнут интересоваться, где я?
— Еще не решил, — ответил Чарльз, — скажу, что тебя срочно вызвали в одно из твоих поместий. Там произошла кража.
— А что украли?
— О, это несущественно! Люди сегодня так напуганы перспективой быть обворованными, что не успею я раскрыть рот о твоих неприятностях, как они начнут рассказывать о своих и о том, какие меры предосторожности они принимают, чтобы защитить себя от возможных грабежей.
«Маркиз через силу выдавил из себя улыбку: — Иными словами, ты хочешь сказать, что мое отсутствие в Лондоне останется почти незамеченным и здесь некому грустить и волноваться обо мне.
— Разве что Флер! А уж если герцог поправится, то она постарается не упустить тебя.
— Тогда держи ее в неведении до самого моего возвращения.
— А что ты собираешься делать потом?
— Я еще не решил, — ответил маркиз. — Вероятно, поеду за границу.
— Ты хочешь, чтобы я поехал с тобой?
— Конечно! Я думаю, мы бы с тобой обследовали те части света, где еще не были.
— О, я всегда мечтал об этом! — сказал Чарльз. — Но мне никогда не удавалось оторвать тебя от привычного сердцу Иглза и от твоих лошадей. Мне не раз приходило в голову, что они для тебя важнее любой женщины.
— Так я и думал, пока не встретил Флер.
— Ты должен забыть ее, — сказал Чарльз мягко. — Я сам прошел через подобное испытание и могу заверить, что время лечит.
— Наверное, ты прав, но пока рана не затянется, она болит.
— Верно, — ответил Чарльз. — Но подумай, насколько было бы больнее, узнай ты всю эту ложь после свадьбы!
Маркиз понимал — Чарльз имел в виду, что скорее всего после свадьбы Флер была бы ему неверна и он ничего не смог бы сделать из опасения вызвать скандал.
— Ты прав, — сказал маркиз, помолчав, — и я хорошо понимаю, почему ты отсылаешь меня отсюда. Не надо дразнить гусей! — Он опять помолчал, а затем продолжил: — Но если ты спросишь меня, я отвечу — и тело и душа мои болят и страдают от нанесенного удара.
— Выше голову, старина! — поддержал друга Чарльз. — Возможно, все это окажется лишь забавным эпизодом, ведь ты из тех, кто выходит с честью из любых испытаний. Ты всегда преодолевал препятствия.
— Хорошо, Чарльз! Твоя взяла! Я знаю, ты стараешься вытащить меня из этой трясины, но, по правде говоря, я чувствую себя так, словно весь облит грязью.
— Да, история неприятная, — согласился Чарльз. — Но не преувеличивай. И слова Богу, что мне удалось спасти тебя.
— Ты хороший и верный друг. Когда-нибудь, наверное, я скажу тебе спасибо за это пари. Но сегодня оно мне кажется глупой и безрассудной затеей.
Экипаж подъехал к конюшне. Чарльз открыл дверцу:
— Удачи тебе, Джонни! Береги себя и помни, если тебе все это надоест, ты всегда можешь выйти из игры.
— Что? И отдать тебе Темпеста? Нет уж, дудки! Не рассчитывай!
Чарльз рассмеялся. Сопровождаемый этим веселым смехом, маркиз со своим багажом направился к конюшне. На нем был костюм для верховой езды и старый дорожный плащ. И хотя, как заметил Стортон, плащ уже поистрепался, однако было видно, что шил его превосходный портной. И на самом деле, маркиз был очень недурен в этом своем наряде, в начищенных ботинках и в шляпе котелком, которую он надел чуть-чуть набок.
Такие шляпы еще только входили в моду в Лондоне. Но его слуга и кучер уже носили котелки, хотя люди постарше и, разумеется, их слуги, например у Дауджеров, продолжали носить шляпы в форме треуголки, наподобие той, в которой рисовали Наполеона Бонапарта на всех карикатурах. Маркиз, возвратившись с войны, сразу же поменял свой наряд и головной убор. Единственное различие между его шляпой и шляпой Вальтера заключалось в том, что Вальтер спереди носил кокарду. Кокарду разрешалось носить только тем слугам, чей хозяин имел титул. А так как маркиз не имел представления, есть ли у леди Хорнклиф титул, то решил обойтись без кокарды. Ведь поскольку его последним хозяином предположительно был маркиз Маунтигл, то, уходя от него, он обязан был вернуть все вещи с его гербом — лакеи должны были при увольнении возвращать ливреи и камзолы, на пуговицах которых стоял герб маркиза.
