никогда не заговорим.
В трубке воцаряется тишина. Полминуты медленно тянутся, словно мы оба сознательно взвешиваем всю серьезность реального выполнения этой угрозы.
— Она была ребенком, Ноэль, — тихо говорит он. — Она только что потеряла все. Она была злой, эмоциональной и иррациональной. И ты засунул ее в тюрьму на четыре года.
Мой водитель сворачивает на серую гравийную подъездную дорожку, к главным воротам Хемлок-Эстейтс. Он уже знает, что нужно объехать стороной одно из вспомогательных зданий, подальше от глаз главного академического и административного корпуса.
— Я поместил ее туда, где она могла получить помощь, иметь границы и не попасть в настоящую тюрьму, — рычу я.
У меня были и другие причины отправить ее сюда. Но эти причины никто никогда не узнает. Если все они предпочтут верить, что это было из мести или возмездия, — пусть.
— Исправь это, Ноэль, — бормочет Брэддок. — Томас доверил тебе две вещи, которые он больше всего ценил в этом мире. Теперь одна из них мертва, а другую ты запер в...
— Отвали и исправляй свою собственную жизнь, МакКрид.
Я злобно вешаю трубку, бросая телефон на газеты с его собственным именем в заголовках.
Машина останавливается. Я опускаю перегородку, и Кларенс, один из моих адвокатов, поворачивается, чтобы посмотреть на меня через оконную перегородку.
— Льюис ясно объяснил, что должно здесь произойти, да?
Он быстро кивает.
— Абсолютно, мистер Рэнсом.
— Вы объясните ей, что договор не подлежит обсуждению. Вы заставите ее понять, что двадцать три года — это долгий путь отсюда и что у нее нет других вариантов. Она подписывает, возвращается домой с нами сегодня, и мы хороним это дело. Убедись, что она ясно это понимает, а также понимает последствия, если она этого не сделает.
— Да, мистер Рэнсом.
Я жду минуту после того, как он выходит из машины, прежде чем тоже выйти. Я верчу в кармане зажигалку, мучительно желая сигарету даже спустя четыре года после моего последнего удовольствия. Но контроль дает мне власть над этими демонами.
Контроль и власть над всем.
Я подхожу к углу меньшего вспомогательного здания, за которым мы припарковались. Из-за угла серой, увитой плющом стены мой взгляд скользит через подъездную дорожку к главному зданию. Кларенс стоит у подножия ступеней, ведущих к большим двойным входным дверям внушительного фасада.
Сегодня ей исполняется восемнадцать. Мы не разговаривали четыре года, но у меня нет никаких сомнений, что сегодня она выйдет отсюда. Главный офис школы открывается в девять. Потребуется примерно пять минут, чтобы администрация школы попыталась уговорить ее остаться до выпуска, прежде чем они поймут, что не могут изменить ее решение.
Потребуется еще три минуты, чтобы она подписала необходимые документы. Я бы добавил еще полчаса на сборы, но я предполагаю, что она либо уходит только с тем, что может унести, либо уже отправила то, что не может, куда-то еще.
Я имею в виду, один Бог знает, куда она планирует отправиться после. И как, черт возьми, она планирует выживать. Но сегодня этому придет конец. Она подпишет, сядет в гребаный автомобиль, и может идти дуться в свою комнату до двадцати трех лет, мне все равно.
Но я доведу дело до конца.
У меня нет иллюзий, что я усложнил ей жизнь. Я знаю, что был жестким и холодным. Но моей работой — моим долгом перед Томасом — никогда не было быть теплым и любящим.
Я никогда не собирался быть ее отцом.
Но я сделаю так, чтобы она не голодала на улицах.
Офисы открываются в девять. По моим подсчетам, ей потребуется всего восемь, может быть, десять минут, чтобы подписать то, что нужно, и выйти.
Я смотрю на свои часы. Девять часов девять минут.
Мой взгляд поднимается к входной двери. И бум, вот и она. Двери распахиваются, и прекрасная молодая женщина, которую я почти не узнаю, выходит в буре развевающихся светлых волос, с торжествующей, дикой ухмылкой на лице.
Господи, она вылитая Эшфорд.
И, как и предполагалось, все, что у нее есть, — это рюкзак, перекинутый через плечо. Ее взгляд падает на Кларенса, стоящего там и ухмыляющегося, как маппет, снизу-вверх на нее. Они разговаривают, и ее лицо мгновенно темнеет до хмурого выражения. Она оглядывается, но не видит меня здесь. И не увидит.
Их разговор становится более оживленным. Он открывает свой кейс и размахивает перед ней контрактом. Она показывает ему средний палец и что-то кричит. Кларенс съеживается, когда она гневно спускается по ступеням к нему, что почти забавно, кроме того факта, что это означает, что мой план разрывается на куски у меня на глазах.
Часть меня хочет пойти туда самому и просто сделать это. Но большая часть меня знает: если она увидит меня здесь, она убежит и не оглянется.
Внезапно такси подъезжает к ступеням.
Моя челюсть скрипит.
Подпиши. Просто, блядь, подпиши, ты чертова упрямая маленькая девочка.
Я смотрю, как она выхватывает контракт из рук Кларенса, что-то яростно кричит ему, а затем разрывает его, черт возьми, пополам.
Черт.
Я почти бегу. Я почти иду туда, даже если это значит перекинуть ее через гребаное плечо и тащить, брыкающуюся и царапающуюся, обратно в Лондон.
Но я не иду.
Я смотрю, как она пинает клочки бумаги, дергает дверцу такси и скользит внутрь.
Затем она уезжает, и теперь я действительно подвел своего лучшего друга.
Настоящее время:
Я стою у окна своего домашнего кабинета, мрачно глядя на сады и перебирая в голове ошибки, которые я совершил. Пути, которые я выбрал — для себя и для других.
Вещи, которые я сделал, потому что их нужно было сделать.
Я выдыхаю, поднося стакан с виски к губам и медленно отпивая. По крайней мере, я знаю, где она. Не то что в те годы между уходом из Хемлока и тем, как она объявилась, попытавшись атаковать мою компанию, она просто пропала без вести.
И ее рыжеволосая подруга, возможно, грубая, надоедливая, наглая маленькая штучка. Но она яростная. Она защитит Эллу.
Как и пять человек, которых я теперь постоянно держу рядом с ней.
Теперь это игра ожидания — посмотреть, сможет ли она на самом деле перебороть свое упрямство и слепую ненависть ко мне достаточно надолго, чтобы не попасть в тюрьму.
Мои глаза сужаются. Список моих врагов длинен. Но список тех, у кого есть власть воплотить нечто подобное в жизнь, гораздо короче. Фактически, в нем всего одно гребаное имя.
К настоящему времени я видел записи с камер наблюдения,
