в котором читается борьба — между тем, что правильно… и тем, что нужное лично ему.
— …Чем сойти с ума, — заканчивает он тихо, почти шепотом, но гром в этот миг будто уходит на задний план, уступая место моему собственному сердцу, которое колотится уже даже в висках.
Его пальцы на моём подбородке тёплые, несмотря на дождь. Капли скользят по его скулам, по ресницам, по губам.
Это безумие.
Он — Люк. Мой Люк. Тот, кто учил читать, кто подхватывал меня, когда падала с велосипеда, кто знал, как успокоить, когда паника била, как молот, кто поддерживал меня и играл со мной во все игры.
Его губы приближаются.
Не торопясь.
Давая время отстраниться. Но я не двигаюсь, не могу.
— Эстер… — шепчет он, и в этом имени — мольба, предупреждение.
Он боится… не меня, а себя боится в это мгновение. А я просто не понимаю, что происходит, что он…
Я поднимаюсь на цыпочки, совсем чуть-чуть, прижимаясь своим лбом к его. Чтобы успокоится… чтобы понять.
И в этот момент гром гремит снова, а его губы соприкасаются с моими.
Глава 9
Люк
Я целую её.
Боже… что я творю?
Но остановиться не могу. Не могу даже пошевелиться, будто весь зажат в этом мгновении, как насекомое в янтаре. Когда мои губы касаются её губ, мир вспыхивает. Не метафора, а правда вспыхивает. Точно так же, как та новогодняя ёлка пять лет назад, которую братья Эстер подожгли, играя с фейерверками. Огненный шар, треск хвои, крики, паника… и потом — пепел.
А сейчас пепел внутри меня. Потому что это не просто поцелуй. Это приговор.
Я сжимаю её хрупкие плечи — слишком хрупкие, слишком детские, слишком…. Мои пальцы помнят каждый сантиметр её тела: как она цеплялась за меня, когда падала с велосипеда, как плакала, прижавшись лбом к моей груди, как смеялась, заплетая мне в волосы цветы. И теперь я… я целую её.
— Нет. Нет, нет, нет, нет.
Отстраняюсь резко, будто обжёгся. На глаза сразу попадает её ошарашенный взгляд. Она молчит. Только глотает — раз, два, три. Потом медленно поднимает руку.
Вот и всё. Дружбе конец. Сейчас даст пощёчину. Я зажмуриваюсь, готовясь к удару.
Но вместо удара ощущаю как ладошка хлопает меня по лбу. Резко и неожиданно… Ещё одно подтверждение, что Эстер слишком… Эстер.
— Ты заболел? — голос дрожит. — Ты весь горишь… Боже… боже…
Она хватает край моей футболки, пытается стянуть её с меня, как будто жар можно снять, как мокрую одежду. Я ловлю её руку. Холодную. Дрожащую.
— Эстер…
Она качает головой. Быстро. Отчаянно. По щекам уже катятся слёзы, и, зная свою девочку, понимаю, как сильно плачет в этот момент её сердце.
Она такая маленькая. Такая… девочка.
Господи, какой же я идиот. Она — мой друг. Мой свет. Мой огонёк. Она ведь даже не поняла, что я сделал. Может, и поняла… но не так, как есть на самом деле. А я? Я всё разрушил. Своими руками. Своими чёртовыми губами.
— Люк, ты… ты…
— Да, — перебиваю, голос срывается. — Наверное, ты права. Я болен.
И эту болезнь не вылечить. Не скрыть. Ни слоем тонального крема, ни улыбкой, ни шуткой. Эти красные пятна на теле от сегодняшнего дня — они как клеймо. Как приговор.
Я всегда буду ей другом.
Всегда.
Потому что я её брат. Брат, чёрт возьми!
Хочу закричать. Хочу ударить стену. Но сдерживаюсь. Эстер этого не заслужила. Не заслужила ни гнева, ни страха, ни этого… этого гниющего чувства, которое я в ней посеял.
Отпускаю её руку. Улыбаюсь слишком натянуто, фальшиво, но она этого не замечает. А может замечает, но молчит.
— Пойду просушусь дома, ладно?
Она кивает. Ещё раз. Ещё. Сжимает руки в кулаки, разжимает, прячет за спину, снова вытаскивает. Нервничает. Путается в себе. Не знает, как быть.
Я смотрю на неё в последний раз.
Потому что выбор уже сделан.
Я переступил черту. Попробовал запретный плод — тот, что манил меня годами. Не удержался. Не смог. Пубертат? Взросление? Нет. Это было нечто другое. Что-то гораздо более тёмное и тёплое. И теперь я знаю: не сейчас — так потом. Не потом — так сейчас. Было неизбежно.
Я сломан. Я — зверь, который осмелился коснуться самого святого.
— Люк… я…
— Нет.
Я уже бегу. Мокрая одежда хлопает по телу, как цепи.
Забегаю в дом, не снимая кроссовок, врываюсь на кухню. Мама стоит у плиты, помешивает что-то в кастрюле чувствую запах корицы, мёда, видимо глинтвейн готовит. Папа обнимает её сзади, шепчет что-то на ухо. Она смеётся — мягко, заливисто, по-настоящему. Они смотрят друг на друга так, как можно смотреть только на любимого человека.
А мне этого не дано.
Не с ней. Не с Эстер.
— Я уезжаю.
Да, учёба. Да, остался один экзамен. Но это не важно. Я сдам его дистанционно. Всё, что важно это исчезнуть. Пока она ещё не поняла, что я — монстр.
Мама оборачивается первой. Её глаза расширяются. Ариана Голден прикрывает рот ладонью, подходит ближе. Отец хмурится, но молчит.
— Сынок… ты весь мокрый. Что случилось?
Всё, мам. Я не выдержал. Я целовал её. Я разрушил всё.
— Я уезжаю в Швейцарию. Учиться.
Голос ровный и холодный. Как у отца. Чётко. По делу. Без эмоций. Но папа на этот раз не учит. Он просто подходит к маме и встаёт рядом. Оба смотрят на меня.
— Ты не закончил учёбу. Почему такое решение? Неделю назад ты отказался от приглашения.
Я не отвечаю. Потому что, если скажу — они поймут. Поймут, какое чудовище вырастили под видом сына.
— Мам, пап… пожалуйста. Просто примите это. Когда я решусь рассказать — расскажу. Вы же знаете.
Мама плачет. Тихо, без истерики. Я обнимаю её, и поверх её плеча умоляющим взглядом смотрю на отца. Он кивает.
— Я отвезу тебя в аэропорт. Сейчас организую джет. Собирай вещи.
Я благодарно киваю, позволяя маме уткнуться в моё плечо.
— Люк… что-то серьёзное случилось?
— Мам, я очень тебя люблю.
Из коридора раздаётся лёгкий шорох. Хизер, моя младшая сестра, стоит в дверном проёме. Её глаза огромны. Губы приоткрыты в беззвучном вопросе. Я чуть приподнимаю руку. Она бросается ко мне. Обнимаю её крепко. Пахнет детским шампунем и ванилью.
— Я вас обеих люблю. Вы — моя семья. Но сейчас… хочу попробовать сделать то, что могу.
И ухожу, оставляя за спиной всё, что у меня было.
Включая её.
Включая нас.
