за обе руки, и мы начинаем кружиться — сначала медленно, потом чуть быстрее. Его очки запотевают от волнения, но он не снимает их. Я подпрыгиваю — он подхватывает меня.
Мы не танцуем как в шоу. Мы танцуем как мы: он — осторожный, я — безудержная; он — земля, я — ветер. Но когда мы вместе даже ветер может остановиться. Хотя бы на мгновение.
Потом я резко опускаюсь на колени, тяну его за собой, и мы падаем на пол, смеясь. Запыхавшиеся, счастливые. Я поворачиваюсь к нему. Он лежит на спине, очки съехали, волосы растрёпаны, а губы всё ещё дрожат от смеха.
Я тянусь и аккуратно поправляю ему очки.
— Ты знаешь… — говорю тихо, — ты самый красивый из всех. Очки тебе очень идут. Они… как твой супергеройский знак. Как у супермена.
Он смотрит на меня. Не улыбается. Просто смотрит.
И в этот момент — весь мир исчезает. Остаются только его зеленые глаза за стёклами, моё учащённое дыхание и эти бабочки, которые теперь не просто летают в животе — они танцуют под ту же самую музыку.
Почему так? — мелькает в голове. Но ответ приходит сразу: потому что он — Люк. Потому что он единственный, кто не просит меня быть тише, медленнее, «нормальнее». Потому что он мой лучший друг.
Мы молчим. Просто смотрим друг на друга. И в этом молчании — всё.
Пока…
— Эстер? — раздаётся мягкий голос у двери.
Мама.
Мы не вздрагиваем. Не краснеем. Не вскакиваем. Просто смотрим на неё — как всегда.
— Привет, мам! — говорю я, садясь и улыбаясь.
Люк тоже поднимается, поправляет очки и кивает:
— Здравствуйте, Лилиан. Принёс шарф. Она забыла вчера.
— О, Люк, как всегда, спасаешь, — говорит мама с тёплой улыбкой. Она входит в зал, ставит сумку на стул. — Ты видел танец? Она молодец, правда?
— Она потрясающая, — отвечает он, и смотрит на меня мягко улыбаясь.
Мама кивает, довольная, и идёт к зеркалу, поправляя волосы.
— Отлично, что вы проводите время вместе. Эстер сегодня улетела бы на Луну, если бы ты не пришёл.
— Мам! — Я хихикаю, но не возражаю.
Люк смотрит на меня, и его улыбка становится шире.
— Ладно, мне пора. Дома ещё химия ждёт.
— Химия? — Я встаю и подхожу к нему. — А завтра?
— Завтра, — говорит он, — полетим на Луну вместе.
Он машет моей маме, та кивает, и он уходит, оставляя за собой тишину. Я смотрю ему вслед, сжимая шарф в руках. Сердце всё ещё стучит. Бабочки не улетели.
Они просто… остались. Навсегда.
Глава 4
Люк
Эстер 15, Люку 17
День рождения Эстер всегда напоминал ураган, в центре которого горел огонь. Сегодня не было исключением. Она носилась по саду в ярко-жёлтом платье с оборками, которое было слишком пышны для летнего дня, но идеальным для неё. Волосы растрёпаны, на левой щеке — след от сока арбуза, в руках — надувной меч, которым она «сражалась» с Коулом, пока Лира пыталась фотографировать их на старый полароид. Эстер то хохотала, то вдруг резко меняла игру — «Теперь мы агенты!», «Нет, пираты!», «Нет, космонавты!» — и все, даже Лира, успевали за ней только потому, что давно знали: за этим хаосом — не беспорядок, а язык. Яркий, живой, единственный.
Она останавливалась у каждого — на три секунды, на пять, на десять. Потом — снова в движение. Но когда подходила ко мне, всё менялось. Словно время замедлялось.
Она садилась рядом, клала голову на моё плечо, и в её глазах появлялось то, чего не было ни с кем другим: покой. Внимание. Присутствие.
Я единственный, кто видел, как её внутренний вихрь затихает — не потому что он исчезает, а потому что она доверяет мне держать его.
Когда настал момент подарков, она подбежала ко мне, прыгая на месте.
— Твой! Твой! Твой!
Я улыбнулся, достал коробочку. Маленькую, чёрную, завёрнутую в простую белую бумагу без лент, без гламура. Эстер любит суть, а не обёртку. Она разорвала бумагу за секунду и открыла крышку.
Замерла.
Внутри лежал кулон в форме языка пламени. Из розового золота, с тонкой гравировкой по краю. Она осторожно вынула его, перевернула и ахнула.
Во внутренней части — миниатюрная фотография. Нас двоих, прошлым летом. Она смеётся, а я смотрю на неё. На обороте — надпись: «Мой огонёк».
— Люк… — прошептала она, и в глазах заблестели слёзы.
— Ты каждый день напоминаешь мне, что такое свет, — сказал я тихо.
Она бросилась мне на шею, так крепко, что я чуть не упал с шезлонга.
— Я на седьмом небе! На десятом! На миллионном!
В этот момент её позвал отец — что-то про торт и свечи. Она отпустила меня, но не сразу. Посмотрела прямо в глаза, как умеет только она, будто видит всё, что я прячу даже от самого себя.
— Спасибо, — сказала она серьёзно. — Это самое… самое…
— Самое что?
— Самое моё, никому не отдам, — улыбнулась она и помчалась к дому, оставляя за собой след смеха и летнего ветра.
Я смотрел ей вслед, пока рядом не остановился Коул. Он стоял с бокалом лимонада, расслабленный, уверенный. Но в глазах его появилось что-то новое.
— Она очень красивая, — сказал он, не отводя взгляда от Эстер, которая теперь пыталась задуть все свечи на трёхъярусном торте.
Я не ответил. Только чуть напрягся. Он усмехнулся.
— Не волнуйся. Я подожду. Когда ей стукнёт хотя бы шестнадцать, думаю, приглашу её на свидание.
Я посмотрел на него. Они были бы красивой парой. Тёмные волосы Эстер, её голубые глаза, и его каштановые с красивыми шоколадными. Коул занимался спортом, поэтому был подтянутым, не то, что я, ботаник в очках, не знающий даже, что такое женское внимание.
Но это и бесило, что они были бы идеальной парой.
— Все возможности открыты, — сказал я.
Но внутри всё сжалось. Коул сделал паузу. Потом, почти шёпотом:
— Даже учитывая, что вы кузены… слишком очевидно, какие у тебя к ней чувства, Люк.
Я не отвёл глаз.
— Я люблю Эстер, — ответил я чётко, без дрожи, без лжи. — Она мой лучший друг. И этого не изменить.
Он кивнул, будто принял это за ответ. Но я знал: он видел то, что я старался скрыть.
Потому что в моих глазах — не дружба. Там — другая любовь. Та, что не просит разрешения. Та, что молчит, но не исчезает. Та, что вспыхнула во мне давно, но всё укрепляется и укрепляется, заставляя меня чувствовать себя дерьмом.
А в саду
