о распространении начального образования во время правления Елизаветы, заключается в том, что списки квартальных сессий[46] графства Мидлсекс показывают, что, тогда как во времена Эдуарда VI только девять процентов осужденных преступников обладали «привилегией духовенства» — умением прочитать строки из Библии, ко времени Иакова I это могли делать сорок процентов. Но было бы опрометчиво основывать на этих цифрах теорию уменьшения неграмотности. Распространение знаний не повлияло на ход занятий в школах и на методы обучения в такой степени, как можно было бы ожидать. Та нотка модернизма, которая присутствовала в университетах, в школах была неизвестна.
Директора школ обыкновенно были компетентными, а иногда и прославленными учеными, такими как великий антиквар Камден, хотя жалованье было скудным, а общее отношение к профессии было, вероятно, таким же, как у выпускника Кембриджа, который сказал Эразму: «Кто стал бы школьным учителем, если бы мог жить иначе?». По большей части уставы школ заставляли учителей следовать строгому распорядку в том, чему они учили, и почти в равной степени ограничивали манеру преподавания консервативными традициями своего класса. Во времена Генриха VIII сэр Томас Элиот и Роджер Ашам при Елизавете тщетно выдвигали схемы обучения, основанные на разуме и здравом смысле, осуждали обескураживающие последствия жестоких наказаний и призывали к доброте и поощрению. На протяжении столетий учеба преподносилась мальчикам в самой сухой и неприятной форме и навязывалась их непокорным умам частыми порками. На протяжении поколений это оставалось неизменным. То, что многие люди, воспитанные таким образом, стали зрелыми учеными, объяснялось скорее их собственной врожденной любовью к учебе, чем достоинствами системы, о которых лучше всего можно сказать, что они породили презрение к боли, равное презрению к учености.
Одной из областей знания, еще два столетия остававшейся вне школы, было естествознание. Действительно, при Тюдорах наука не ушла далеко вперед, даже в свободной и неученой атмосфере. Характерной чертой средневековой науки было уважение к написанному слову; любое заявление, сделанное признанным авторитетом, считалось верным. Ренессанс, подобно Янусу, смотрел вперед на современность одной половиной лица, но в то же время обращал взоры на античную классику и находил в ней научную систему, очень похожую на средневековую. Таким образом, в начале эпохи Тюдоров традиция все еще господствовала, и только после ее окончания зародился новый дух исследования. Лишь в год смерти Елизаветы Уильям Гильберт[47] опубликовал свои исследования по магнетизму, а Бэкон — «Развитие науки», которое он впоследствии перевел и представил миру на латыни, международном языке науки, под названием «Новый Органум». Главным представителем экспериментальной науки в Англии был Фрэнсис Бэкон. Восставая против тирании традиционалистов, прикрывавшихся авторитетом Аристотеля, он настаивал на том, что научные истины могут быть установлены только путем бесконечных экспериментов и беспристрастного сопоставления причин и следствий.
Бэкон распахнул окно, чтобы впустить холодные и бодрящие ветры скептицизма, которые в конце концов должны были рассеять серые тучи суеверий — настолько, насколько эти тучи возможно рассеять. Наряду с энергичной интеллектуальностью того периода сохранялись детские суеверия Средневековья. Медицина все еще смешивалась с магией, Сесил твердо верил в алхимию, процветали астрологи и наблюдатели за кристаллами, а колдовство превратилось в навязчивую идею. До Реформации упоминаний о ведьмах было сравнительно мало, начиная с середины шестнадцатого века преследования и казни за колдовство становятся все более многочисленными. Возможно, народный аппетит к сверхъестественному в более ранний период удовлетворялся чудотворными реликвиями, образами и святыми источниками. Когда же король Генрих опустошил святыни, сжег кресты и запретил Богу творить какие-либо чудеса, народ обратил свое внимание на черную магию, Дьявола и его слуг. Современные психологические исследования показывают, что есть вероятность причинить вред другому человеку посредством концентрации недоброжелательности, но абсурдным, экстравагантным и отвратительным действиям, приписываемым ведьмам и часто признаваемым ими (под пытками, террором или безумным стремлением к известности), нельзя найти никакого объяснения, кроме заблуждения. Несколько редких личностей выступали против господствовавшего суеверия, в особенности Реджинальд Скотт, чье «Открытие колдовства» (1584) разоблачило ошибочность верований и собрало массу легенд, фольклора и суеверий для развлечения современных читателей. Но таких людей, как Скотт, было немного, и их голоса звучали тихо, вера в колдовство пользовалась поддержкой Церкви и Закона, и достопочтенные судьи продолжали мучить и убивать глупых старух во славу Божию и ради смущения Дьявола.
Глава II
Жизнь в селе
«Тот, кто знает шахматные правила, поймет, что каждый человек, от высшей ступени до низшей, поставлен и предназначен для определенных действий и занятий… И, таким образом, согласно правилам шахматной игры, йомены были предназначены для труда, защиты и охраны поместных владений, поэтому я намерен сначала поговорить о хозяйстве». До наступления эпохи машин Англия была аграрной страной, и ее богатство росло за счет экспорта такого сырья, как шерсть, шкуры и зерно. Ее сила заключалась в крестьянском населении, крепком и независимом классе фермеров-йоменов: «Это были те, кто в прошлом наводил страх на всю Францию». Для них век Тюдоров был критическим и важным временем, ознаменовавшим разрыв с обычаями и традициями незапамятной древности. На протяжении всего Средневековья сельское хозяйство в Англии основывалось на поместьях и открытом поле. Одним словом, после норманнского завоевания вся страна была разделена на поместья самого разного размера, но каждое из них являлось исключительной собственностью одного лорда, который обладал определенными привилегиями и правами юрисдикции над арендаторами и их владениями. Центром каждого поместья был господский дом, к которому относились вотчины и приусадебные участки. Эти владения обрабатывались, по большей части, трудом вилланов, мелких землевладельцев, которые работали на господина в обмен на свои земли. Эти люди были несвободными, фактически крепостными своего господина, не могли покинуть поместье без его разрешения и, теоретически, были обязаны выполнять любую работу, которую он требовал; кроме того, они могли быть изгнаны из своих владений по его капризу. Но в целом их владения были прочно закреплены за ними и передавались по наследству от отца к сыну, а объем и характер работ устанавливался обычаями поместья, в то время как сами они были по отношению ко всем остальным людям, кроме своего господина, столь же свободными перед законом, как и любой джентльмен. Поместья могли полностью или частично располагаться на территории, окруженной живой изгородью, а земли вилланов в большей части Англии были разбросаны по «общим полям». Их обычно было три, два засевали каждый год, а третье восстанавливало свое плодородие. Каждое из этих крупных полей разделялось на большое количество полос, в среднем около акра каждая, и эти полосы, отделенные друг от друга непахаными «брусками», закреплялись за различными арендаторами, так что человек,
