года.
К счастью для помещиков, их дома, как мы увидим в следующей главе, не были неприятными тюрьмами, и их жизнь не была лишена развлечений даже в самую плохую погоду. Более того, когда светило солнце, они могли гулять в своих парках и любоваться красивыми садами, ибо эпоха Тюдоров была временем, когда на первый план вышел культ сада. Среди влияний эпохи Возрождения нельзя не отметить повышенный интерес к садоводству. Ни один большой дом не считался полным без своего сада, и архитектор одного часто был проектировщиком другого. Как дома отличались симметрией, так и сады были аккуратными и регулярными, широкие посыпанные гравием дорожки повторяли линии здания и клумбы с их геометрическими узорами, предполагали ажурный орнамент архитектуры. Ничто не было более типичным для изысканных елизаветинских садов, чем эти цветочные клумбы или узелки, покрытые замысловатыми узорами, очерченные в виде короба, куста или какого-либо другого низкорастущего растения и заполненные цветами — стиль, который теперь выживает главным образом в парках немногих наших провинциальных городов. Некоторые заблуждающиеся садовники, стремящиеся добиться цветовых эффектов с наименьшими трудностями, вместо цветов использовали окрашенную землю, но о них Бэкон справедливо заметил, что «это причуды, которые можно видеть и на тортах». В прежние тюдоровские времена сады, даже регулярные, были менее тщательно продуманы, а клумбы представляли собой простые прямоугольники, заполненные такими цветами, которые заслуживают того, чтобы их лелеяли «ради наслаждения глаз и благоухания». Разнообразие выращенных цветов было замечательным; Уильям Харрисон[49] в 1577 году мог похвастаться примерно тремя сотнями различных видов в своем маленьком саду, а Тассер примерно в то же время назвал около двухсот растений, включая травы и овощи, подходящими для выращивания в горшках, включая нарциссы, мальвы, анютины глазки, львиный зев, сладкий Уильямс и вьющиеся цветы. Аристократы, такие как Бёрли[50], Солсбери[51]и Зуш[52], жадно экспериментировали с «диковинными» растениями, и среди экзотики, завезенной в это время, были белая и лиловая сирень, лабурнум, желтый жасмин, подсолнухи и жимолость, страстоцвет и морозник. Садовники также научились «окрашивать, удваивать и увеличивать пропорции цветов», так что они могли «экспериментировать с природой».
Привлекательность тюдоровского сада зависела не только от цветов. Помимо случайных вспомогательных средств красоты, таких как статуи, фонтаны, часто снабженные приспособлениями для обрызгивания зрителей, солнечные часы и т. п., существовали тенистые аллеи под «сплетенными», переплетающимися между собой деревьями или поросшими плющом шпалерами, покрытые дерном скамьи, приподнятые террасы, беседки и садовые домики, взгроможденные на травянистых холмах, откуда открывался живописный вид. Тис и бирючина еще в начале шестнадцатого века подстригались в виде фантастических фигур птиц, зверей и людей, и те же самые растения, подстриженные под прямым углом, образовывали живые изгороди, чтобы отделить травяной сад от цветника и фруктового сада. В Англии всегда были популярны фрукты, и при Тюдорах их ели в больших количествах и выращивали в удивительном разнообразии. Спрос на фруктовые деревья был настолько велик, что действовало множество садовых рынков, самый известный из которых был создан в Тенхэме (Кент) Ричардом Харрисом, садовником Генриха VIII. С другой стороны, в те времена пренебрегали многими овощами, но в то же время все большую популярность приобретали артишоки, огурцы и тыква, а также все привычные для нас овощи, кроме картофеля, который долгое время оставался недооцененным после того, как Рэйли привез его в Англию. Также выращивали огромное разнообразие трав и салатов, большинство из которых давно вышли из употребления.
Кроме садов, огородов и увеселений, все крупные землевладельцы имели свои парки, и вся округа была полна этих загонов, где паслись олени и другая дичь. Многие из этих парков восходят к древним временам, но некоторые из них представляли собой новые посягательства на крестьянские земли, созданные хвастовством людей, недавно разбогатевших, «что ради тщеславия, мирской пышности, продвижения по службе и глупых удовольствий готовы были разрушить целые города, ниспровергать целые приходы и обращать всех на нищенство, ради того, чтобы устроить парки, загоны, лабиринты. И когда они делали их, олени, лани и им подобные животные паслись не только в парках, но и объедали зерно на полях бедняков». Харрисон подсчитал, что двадцатая часть королевства была отведена под пастбища оленей и кроликов. «Если это не проклятие Господне, что наша страна превратилась из среды человечества в дорожки и пастбища для диких зверей, я не знаю, что это такое». Ибо «упадок народа есть разрушение царства, ни один человек не рожден, чтобы владеть землей единолично». Нельзя также сказать, что поставленная цель, охота и убийство зверей ради времяпрепровождения и напрасных удовольствий, оправдывала средства. «Христианин ли человек, который наслаждается кровью, или жестокий татарин? Христианин ли он, если скупает хлеб бедняков, превращая его в корм для собак себе на потеху? Разве христианин тот, кто живет во вред своему ближнему, вытаптывая и ломая его изгороди, распахивая его ворота, вытаптывая его колосья и иным образом раздражая его, как это делают охотники?».
Как бы ни было сложно согласовать кровавые забавы с христианством, множество благочестивых и верующих людей во все времена умудрялись наслаждаться такими удовольствиями, не тревожа своей совести, а в шестнадцатом столетии очень немногие испытывали ту же неприязнь к жестокости, что и Филипп Стаббс, слова которого я только что процитировал. Они могли признать экономический ущерб, нанесенный сельскому хозяйству небрежными охотниками, но поколение, посвятившее себя травле быков и медведей, оставалось глухо и слепо к логике Стаббса: «Итак, любите Бога, любите его творения. Если кто-нибудь оскорбит собаку другого человека, то не подумает ли тот, кто владеет собакой, что это оскорбление ему самому? И будем ли мы оскорблять творения Божии и получать удовольствие, оскорбляя их, и все же думать, что оскорбление их не вредит тому, кто их создал?». Нигде в Европе не было такого поклонения охоте на оленя (лиса по-прежнему презиралась как вредитель), как в Англии. Эндрю Бурд, остроумный, мудрый и много путешествовавший врач, писал: «Я путешествовал по всему христианскому миру, и за тысячу, две или более миль от него, и все же нет такого большого удовольствия для сердца и гордости, чем охота на косуль и оленей в Англии». Генрих VIII очень любил охотиться и за одну охоту загонял восемь или десять лошадей. Елизавета была увлеченной спортсменкой и, если она не проявляла такой яростной энергии, как ее отец, то сохраняла способность охотиться дольше, чем он, и все еще ездила на охоту, когда ей было почти семьдесят. Как и ее отец, она мастерски обращалась с луком и часто подстреливала загнанных оленей, к восхищению своих придворных. В 1557 году,
