владеющий 30 акрами земли, что было примерно размером с обычное крестьянское владение, имел по 10 акров полос на каждом поле, и эти полосы были не смежными, а разбросанными. Таким образом, каждому была гарантирована его справедливая доля хорошей и плохой почвы, и никто не мог присвоить лучшую. Кроме пашни, в имении были огороженные пастбища, сенокосы и леса. Оставшиеся земли, необработанные и не огражденные, составляли территории, на которых арендаторы имели право выпускать на пастбище определенное количество крупного рогатого скота, овец и гусей, а также обычно имели право рубить дрова.
Определенные изменения в помещичьем хозяйстве произошли еще до начала нашего времени. Поскольку система принудительного труда не была полностью удовлетворительной, с самого начала сложился обычай, позволяющий арендаторам компенсировать все или часть своих трудовых услуг за денежную ренту. После эпидемии Черной смерти в 1350 году нехватка рабочей силы укрепила положение вилланов, и процесс замещения труда постепенно стал всеобщим. В то же время усилились настроения против крепостничества, и большое количество дворян купили или получили свободу и стали либо фрихолдерами, или же копихолдерами (названными так потому, что их правоустанавливающие документы состояли из копии записи, сделанной в отчете поместья). Новые идеи теоретической свободы, пришедшие с эпохой Возрождения, способствовали этому движению, так что, хотя крестьянство все еще вызывало недовольство восточноанглийских повстанцев в 1549 году, полдюжины дел, сохранившихся до царствования Якова I, были просто антикварными пережитками. Таким образом, крестьянство эпохи поздних Тюдоров было лично свободным — чего во Франции смогли добиться только к концу восемнадцатого века.
Кроме того, дороговизна рабочей силы после Черной смерти, совпавшая с ростом торговли шерстью и увеличением английского производства тканей, привела к тому, что землевладельцы превратили пахотные земли в пастбища для овец — таким образом, один пастух работал на земле, где когда-то возделывали зерно десятки мужчин. Это привело к безработице и очень серьезным проблемам в начале правления Генриха V. Каждый год крупные землевладельцы увеличивали свои стада, пока у некоторых не стало по пять, десять или двадцать тысяч овец. Не довольствуясь превращением всего своего имения в пастбища, они стали огораживать пустоши и общинные земли, тем самым лишая арендаторов права выпаса скота, а также сумели выселить многих мелких землевладельцев, так что деревни пустели и приходили в упадок, в некоторых случаях в них не оставалось ничего, кроме церкви, служившей приютом для овец. Сэр Томас Мор с негодованием сокрушался, что «овцы, которые обычно были такими мелкими, ручными и такими неприхотливыми едоками, превратились в диких пожирателей и начали поедать и проглатывать людей. Они потребляют, разрушают и пожирают целые поля, дома и города». Поколение спустя Уильям Стаффорд писал: «Это огораживание губит всех, ибо нас заставляют платить дороже за нашу землю и приводят к тому, что мы лишаемся земли, которую могли бы использовать для возделывания, все уходит под пастбище, насколько мне известно, в течении семи лет всего дюжина плугов легла в радиусе менее шести миль. Где проживали шестьдесят человек или больше, теперь все принадлежит одному человеку». Литература Тюдоров осуждала этих жадных пастухов и овцеводов — «гусениц общего блага» и «верных братьев Каина». Принимались парламентские акты, ограничивающие огораживание, размер стада и наказывающие тех, кто позволяет домам разрушаться; против огораживания поднимались местные бунты и даже мятежи, подобные восстанию Роберта Кетта в 1549 году. Но законы, акты и бунты были бессильны против страсти к богатству, а распределение монастырских земель, в основном среди недавно разбогатевших людей, стремящихся быстро нажиться, усугубляло зло.
Существовал еще один тип огораживания, где были внесены изменения, последствия которых считались скорее положительными, чем негативными. В некоторых поместьях арендаторы, путем взаимного обмена, получили ряд акровых полос рядом, а не разрозненно, и таким образом укрепили свои владения и, оградив их живой изгородью, образовали небольшие поля. Это имело много преимуществ, так как разделяющие валы можно было вспахать и таким образом использовать землю более полно, а более прогрессивные земледельцы могли экспериментировать и выращивать те культуры, которые они выбирали, и так, как им нравилось. Кроме того, в открытой местности посевы постоянно повреждались из-за того, что по ним проезжали люди, топтались животные или воры, а также по другим причинам, которых можно было избежать, используя живые изгороди. Так что: «Я восхваляю деревню, ничто так не радует меня, За все то богатство, которое она приносит».
The countrie enclosed I praise,
the tother delighteth not me,
For nothing the wealth it doth raise
to such as inferior be.
(Восхваляю деревню, которую я выбрал,
иное не доставит мне радости.
Ничто не увеличит так богатство,
как эти земли.)
Год земледельца начинался на Михайлов день. Первое, что нужно было сделать — это обмолотить часть собранного зерна, чтобы получить семена. Молотьба производилась в амбарах цепами — короткими дубинками, прикрепленными веревкой или кожей к концам длинных шестов, — полученное таким образом зерно очищалось с помощью веяния или встряхивания в широкой плоской веерообразной корзине на сквозняке, который сдувал мякину; если ветра не было, искусственная тяга создавалась гусиным крылом. Земля, либо покрытая стерней свежего урожая, либо, что предпочтительнее, лежащая под паром, вспахивалась плугом. Там, где земля была твердой, плуг, вероятно, тянули быки, и в такой почве сеяли пшеницу. На легкой почве можно было использовать конный плуг и сеять либо рожь, либо смесь пшеницы и ржи, известную как «бленд-корн» или «меслин». В любом случае на только что засеянные поля отправляли детей: «И пусть они будут вооружены палкой или луком, чтобы отпугивать голубей, грачей и ворон». Приведение в порядок ульев на зиму, сбор буковых орехов и желудей для свиней, сбор плодов и посадка крыжовника, малины и земляники — последнее из названных является просто пересаженным диким сортом, как явствует из строк Тюссера[48]:
Wife, into thy garden and set me a plot
With strawbery rootes, of the best to be got:
Such growing abroade among thornes in the wood,
Wel chosen and picked proove excellent good.
(Жена в саду устроила участок,
Посадила клубнику, лучшую, что можно найти:
Ту, что обычно растет в лесу среди деревьев,
Прекрасно выбранную и пересаженную.)
Ноябрь был месяцем бойни, ибо крестьянин эпохи Тюдоров, не имея овощей для зимнего корма и будучи ограниченным в запасах сена, сокращал поголовье скота и убивал его, запасая мясо на зиму. Что касается декабря, то лучшее, что было в этом месяце — это
