class="p1">Взяв на себя роль лидера вместо Ады, Фел собрала главную девятку ангелов, что меня немного возмущало, я ведь первый в иерархии! Но особо возмущаться в этой ситуации не стоит. Она правильно поступила и не стала никого ждать. Теперь погрузившись в вакуум тишины, мы вдвоем с сестрой ожидали остальных в большом и просторном зале собраний. Здесь не было ничего лишнего, даже лишней пылинки. Посреди светлого кабинета находился только вытянутый стол овальной формы из красного дерева и расставленные вокруг него черные кожаные стулья.
Погрузившись куда-то глубоко в свои мысли, я бы даже сказал на самое их дно, Фел величаво восседала на одном из кресел, которое под ней становилось настоящим троном. Высокомерно и грациозно скрестив руки на груди и закинув ногу на ногу, она наверняка обдумывала ход собрания, которое должно было состояться с минуты на минуту.
Нужно быть самоубийцей, чтобы прервать в чем-то Фел, но все же я рискну:
– Фел?
– Чего тебе? – надменно отозвалась она, неспешно и вальяжно приковав ко мне свои пронизывающие багряные глаза.
– Как думаешь, что случилось с Адой?
– Скорее всего ее либо убили, либо лишили силы, – ни одна нотка в ее голосе не дрогнула, так же как и не шевельнулся ни один волос на ее голове.
– И ты так спокойно об этом заявляешь?! – взорвался я, нарушив то, о чем знал каждый знакомый с Фел. Она ужасно не любила, когда на нее повышали голос.
За долю секунды, не успел я моргнуть, в миллиметре от моего лба остановился тонкий острый стилет, повисший в воздухе с помощью телекинеза. Когда она успела бросить его в меня? Я не видел, чтобы ее руки двигались.
– Ты теряешь бдительность, – холодно бросила сестра, протянув руку к возвращающемуся к ней оружию. Стилет, достигнув пальцев Фел, тут же растворился в воздухе.
Я тяжело сглотнул, уронив на пол капельку пота, скатившуюся с моего лица.
– Все еще любишь ее?
Эти слова прошлись холодным хлыстом по моему сердцу, биение которого я начинал отчетливо слышать в своих ушах.
– Нет! Ну что ты, Фел, – усмехнулся я своему бессилию перед ее проницательностью, – мы же уже давно это проехали и замяли. Не волнуйся, все в порядке, – улыбка на моем лице прикрывала слезы в моей душе, но, кажется, сестра смотрела сквозь меня и видела их.
Она лишь едва заметно улыбнулась, тихо процитировав строки из поэмы великого русского поэта Есенина:
– В грозы, в бури, в житейскую стынь, при тяжелых утратах и когда тебе грустно, казаться улыбчивым и простым – самое высшее в мире искусство.
Япония, Киото, 2014 год
– Уф! – выдохнул я, переводя дух, и посмотрел на самое прекрасное личико на свете, залитое очаровательным легким румянцем.
– Не смотри на меня так! – воскликнула Ада то ли с упреком, то ли с усмешкой, пихнув меня в бок локтем.
Я рассмеялся, в очередной раз окинув взглядом ее стройное обнаженное тело, прикрытое легким шелковым одеялом.
– Что смешного?
– Не обращай внимания, – я пододвинулся к ней поближе и обнял Аду как ребенок свою любимую игрушку. Не в силах остановиться я покрывал ее бледное личико почти невесомыми поцелуями, прижимал к себе и не хотел упускать это счастье из рук. Тогда я в первый и последний раз не только голосом, но и сердцем прошептал ей: «Я люблю тебя».
Мы были счастливы, радовались тем ярким дням, раскрашенным в светлые тона, но однажды все это померкло, стало каким-то тусклым и безжизненным. Мои чувства были разбиты как хрупкое стекло.
В тот день после цветочного фестиваля она была сама не своя. Ни с кем не разговаривала, избегала меня и будто боялась посмотреть мне в глаза.
– Ада, что с тобой происходит? – спросил я, поймав наконец свое неуловимое счастье.
Стоило нашим взглядам встретиться, как произошло нечто странное… Ада кинулась в слезы, рыдая в полный голос и дрожа в истерике. Ее тело обмякло в моих руках и осело на пол в беспомощности словно плюшевое тельце какого-то маленького медвежонка. Она что-то говорила мне сквозь частые всхлипывания, но как ни пытался я не мог ее понять. Слова, которые она безудержно повторяла, по сей день слышатся мне, когда я смог разобрать ее несвязное бормотание.
– Прости… прости… прости… прости… прости…
Ада повторяла лишь эти слова, согнувшись в три погибели. Стоя на коленях и опустив голову к полу, она просила у меня прощения, хотя я не знал, за что и, честно сказать, растерялся. Это выглядело как молитва. Я понятия не имел, что происходит, и только ждал, унимая внутри бешеное беспокойство.
– Ада, не плачь, – обняв свое сокровище, я поглаживал ее по голове, унимая неистовые рыдания. – Что случилось?
– Прости, – в сотый раз повторилась она, крепко вцепившись в мою футболку, – прости, что был всего лишь заменой! – вдруг выпалила она, задыхаясь от слез.
Я уже не помню, какое именно чувство охватило меня в тот момент, или же это была целая их череда, или же они просто слились в единый безобразный ком. Но я помню, что было очень больно. Боль в груди, расползалась по всем нервным путям, делая меня крайне напряженным, подчиняла разум, обращая его в рабство.
– Я не… хотела… чтобы все… так… – истерические вздохи мешали ей нормально говорить, – Мне было… очень одиноко… после расставания… с друзьями и… и… смерти Мэтта! – последнее громким хрипом вырвалось из ее груди, вызвав прерывистый кашель, – Я… пыталась найти в тебе… утешение. Хотела забыть… ту боль… но…
– Хватит, – тихо прошептал я, поднимаясь на ноги. – Тебе нужно отдохнуть.
– Макс, я… – видимо она хотела еще раз попросить прощения, но застыла с раскрытым ртом, глядя мне в лицо.
То, что она увидела, наверняка ее потрясло. В беззвучном потоке по моим пылающим щекам катились слезы. Я не осуждаю себя за это и не пойму других, кто захочет меня за это осудить. Возможно, вам незнакомо глубочайшее, светлое и искреннее чувство к Богине, которая и есть вся твоя жизнь.
Я собирался уйти, но не мог – она не дала, вцепившись дрожащими ручонками в мои ноги.
– Не уходи! Пожалуйста… я не хочу больше оставаться одна…
– У тебя есть другие ангелы.
– Но..! Ты… самый близкий, – я не мог сопротивляться ее словам и не мог вырваться из плена этих серых глаз, – не оставляй меня одну, – буквально умоляла она.
Я подавил в себе страдание и слезы, заглушил чувство горечи и
