– Люсинда была такой красивой, – продолжила она наконец. – И зачем Творец наградил ее этой красотой? Она только навлекала лишнюю опасность. И вот однажды трое матросов подкараулили ее и… – Слова застряли у Аллегры в горле, и она затряслась, несмотря на горячие объятия Грея. Она еще никому не рассказывала свою историю. Впервые в жизни ей пришлось произносить вслух эти жуткие слова, складывавшиеся в ужасные фразы. Как будто таким образом прошлое оживало, наливаясь грозной силой, сотрясая ее хрупкое тело, подобно урагану, бьющемуся в оконные ставни.
– Проклятые ублюдки, – вырвалось у Грея.
– Папа пережил собственный позор и тюрьму. Но то, что случилось с Люсиндой, было свыше его сил. Когда он узнал, что ее изнасиловали, ринулся мстить, и даже Чарли не сумел его удержать. И матросы избили его до полусмерти, превратили в кровавое месиво. Я рыдала так, что несколько дней не могла потом говорить. Мама делала все, что могла, но выходить его так и не удалось: он умер за день до прибытия в Чарлстон. Мы похоронили его в море.
– Господи, как ты можешь говорить обо всем этом без слез? – охнул Грей.
– Не знаю, – устало качнула головой Аллегра. – Я плакала раньше, когда мама показывала мне его платок с пятнами крови. Но вскоре и эти слезы иссякли. – И что же было в Чарлстоне?
– Чарли продали первым. На рисовую плантацию – настоящий ад наяву. А Люсинда, моя любимая сестра… Даже сейчас я вижу ее лицо. Губы покраснели и распухли от грубых, жадных поцелуев, а в глазах застыло выражение раненого зверя. Ее купил содержатель таверны. Но мы слышали, как шептались и хихикали зеваки в толпе. Потом я точно узнала, что на самом деле в этой таверне был устроен бордель. Видимо, Люсинда догадалась сразу. Ей удалось вырваться из лап нового хозяина и выбежать на улицу. Там как раз неслась во весь опор карета. Люсинда кинулась под колеса. Наверное, именно этого она и хотела. И умерла сразу же, прямо на дороге. Кровь вытекала и впитывалась в пыль. Так далеко от дома. Бедная наша Люсинда…
– А договор с твоей матерью выкупил тот сквайр, Прингл?
– И насиловал ее почти каждую ночь, на протяжении всех пяти лет, – кивнула она.
– Господи, а я и не знал! – вздрогнул Грей.
– Я ведь рассказывала об этом мистеру Бриггсу – тогда, в буфетной.
– Эту часть истории я не слышал. О, бесценная моя Аллегра. Прости меня! Прости! Ведь я выглядел ничем не лучше сквайра Прингла!
– Нет. – Она ласково погладила его по щеке. – Я просто сильно напугалась в тот первый день, когда ты меня поцеловал.
– И чуть не откусила мне язык – вполне заслуженно. Но где ты научилась так отчаянно защищаться, до последнего?
– Сама не знаю. У мамы никогда не хватало сил для борьбы. Ну, и еще поначалу приходили письма от Чарли. В них было хоть какое-то утешение, несмотря на все их отчаяние и гнев. Я старалась подбодрить маму, вслух мечтая о том дне, когда срок приговора закончится. И повторяла: «Мама, это всего семь лет. И тогда мы начнем все сначала: ты, я и Чарли». Мы бы смогли купить клочок земли или найти что-то подходящее в Виргинии или Нью-Йорке. Но когда писем от Чарли не стало, маму покинула последняя надежда. Наверное, ее сердечко просто не вынесло еще и этой новой боли.
– Аллегра, милая моя…
– Я умоляла ее не умирать. Я снова и снова клялась, что отыщу Уикхэмов и убью их. И отомщу за все горе, причиненное нашей семье. – Она отчаянно уцепилась за Грея, стараясь найти в нем поддержку. – Грей, мне не удалось ее спасти! Не помогли никакие обещания. И это не дает мне покоя ни днем, ни ночью. Мне не удалось ее спасти!
Грей ласково целовал ее висок и щеку. Его поцелуи несли утешение и любовь. Наконец он отважился спросить:
– А что же было с Чарли?
– Два года назад я услышала, что он утонул в болоте, когда пытался сбежать. – У нее в груди зародился еле слышный стон. – Ох, Грей, как же я устала!
– Милая, дорогая Аллегра. – Он все так же покрывал ее лицо поцелуями. – Я могу лишь молить Господа даровать тебе исцеление от боли…
– Тогда скажи: почему я не могу его убить? – отчаянно выкрикнула она.
– Потому, что ты получила слишком хорошие уроки от своих удивительных Бэньярдов. Они научили тебя быть лучше своих врагов. Проявлять добрую волю и милосердие. И превыше всего ценить человеческую жизнь, а не смерть. – В его искреннем голосе слышалось восхищение.
– Но я же дала слово!
– Сколько тебе тогда было – пятнадцать? Значит, это было детской клятвой, данной в момент отчаяния и горя. Что-то вроде наивной попытки выторговать у Господа прощение. В надежде спасти свою мать. Прости своих врагов. Откажись от этого ужасного обещания и вернись к нормальной жизни. – Зажав в ладонях лицо Аллегры, Грей крепко поцеловал ее в губы и прошептал: – Знаешь, даже сейчас я ужасно тебя хочу. Я хочу дарить тебе радость жизни и тепло любви.
И он осторожно уложил ее на песок и овладел ею с нежностью, которая растворила боль и пролилась бальзамом на душу. Аллегра впервые в жизни испытала такую нежность, такую любовь и заботу другого человека. А он без устали нашептывал ей удивительные слова восхищения и дарил ласки, от которых становилось легче на сердце.
Сливаясь с ней воедино, Грей продолжал целовать милое лицо, шею и грудь. Он ни о чем не просил. Он хотел лишь облегчить ее боль и в том обрести собственное утешение. Снять напряжение последних лет своей чуткостью, своей терпеливостью и преданностью.
И даже охваченный судорогами сладостной разрядки, он сдержался и почти не двигался, словно опасаясь оскорбить ее всплеском неистовых чувств. Она приняла в себя этот всплеск, как последнее благословение, и ощутила, что в эту ночь кошмары прошлого не посмеют тревожить ее сон. Но вот наконец Грей поднялся и протянул ей руку:
– Идем. Мы замерзнем, если останемся здесь всю ночь. – Крепко обнимая Аллегру, он повел ее к пещере. – Я уйду еще до рассвета, – предупредил Ридли. – Ты скорее всего будешь спать. Если снова не опустится туман, мне наверняка удастся разыскать ближайшую деревню. – Он поцеловал ее на прощание и уселся возле костра, чтобы до утра поддерживать огонь.
Аллегра моментально заснула и спала крепко, без снов. А проснулась от крика Тома Уикхэма и грубого прикосновения руки, шарившей у нее за пазухой.
Глава 18
– Лопни мои глаза, вот так милашка!
Аллегра охнула, растерянно моргая со сна, и ошарашенно уставилась на склонившегося над ней странного типа. Его грубую рожу выдубили ветер и солнце, драное платье было испятнано табачной жвачкой, а грязные, жирные волосы оказались стянуты в тугую моряцкую косицу. Верзила с ухмылкой пощупал ей грудь:
– Ух, чтоб я сдох, ну и лакомый кусочек!
