старушки Роуз становятся все
громче. Кажется, дебаты достигли апогея.
— Возможно, нам нужен план на случай, если они начнут убивать друг друга за
«неправильные» литературные вкусы, — шепчет Гарри.
— С нами шериф, все под контролем.
Мы усмехаемся и продолжаем наблюдать за спорами. Я все еще не могу поверить, что
смогла объединить этих людей.
— Ты понимаешь, что это все благодаря тебе? — выдыхаю я.
Гарри качает головой.
— Нет, Шарлотта, — его голос становится мягче. — Это благодаря тебе. Я просто
помог тебе перестать бояться. Так же, как ты помогла мне.
И в этот момент я понимаю: именно так начинается что-то настоящее. Не с
идеальной картинки и не с фильтров в соцсетях. Все начинается с любви. К себе, к своему
ребенку, к мужчине, который рядом. Все начинается с любви к жизни.
— Я тут прочитал следующую главу в твоей рукописи, — шепчет Гарри, не сводя с
меня глаз. — И когда мы обсудим тот факт, что в прологе я принимаю у тебя роды?
— Когда ты прочитаешь эпилог.
Эпилог. Гарри
Восемь лет спустя
В школьные годы мои родители часто гостили в кабинете директора вместе с
родителями Томаса. Мы с ним постоянно попадали в неприятности, а потом даже не испытывали
стыда. Сейчас, сидя в кабинете директора Хиллса, я испытываю весьма смешанные чувства.
Ведь это тот же мужчина, что вызывал мою мать к себе. Да, он постарел, и у него
почти не осталось волос на голове, но он все еще заставляет меня чувствовать себя
школьником. Проблема в том… что теперь я родитель.
— Мистер Эшфорд, я обеспокоен агрессией Лео, — начинает он, скрупулезно
перекладывая бумаги с одного конца стола на другой.
Я с силой сжимаю подлокотники кресла. Меня бесит эта формулировка, потому что
мой сын далек от агрессии. Он просто знает, как себя защитить.
— Не могли бы вы выражаться немного конкретнее? В чем именно проблема?
Хиллс бросает на меня взгляд, как бы говоря: «Ты действительно не видел разбитый
нос того парня?». Черт, я видел. И у моего сына действительно шикарный правый хук.
— Вы разобрались в ситуации? — задаю иной вопрос, потому что ответ на первый,
видимо, очевиден.
— Послушай, Гаррисон, я знаю тебя много лет. И несмотря на то, что ты перерос
все свои подростковые шалости, я прекрасно помню, каким ты был. На стене школы до сих пор
сквозь несколько слоев краски виднеется пенис, который вы с Саммерсом нарисовали в знак
протеста. Поэтому я не удивлен, что именно твой ребенок в девять лет разбил нос своему
однокласснику.
Что ж, с этим сложно спорить. Однако это все еще не ответ на мой вопрос. Я
выжидаю, позволяя ему продолжить. Он тяжело вздыхает, словно устал быть человеком, который
обязан все разруливать, и опускает взгляд на папку перед собой.
— Я разобрался, — наконец говорит он. — И ты здесь не из-за выговора, а из-за
разговора.
Это заставляет меня немного ослабить хватку на подлокотниках, но не настолько,
чтобы полностью расслабиться.
— Тогда я слушаю.
Хиллс складывает руки на столе и внимательно смотрит на меня.
— Другой мальчик… позволил себе несколько высказываний в адрес Лео, — он делает
паузу, подбирая слова. — Которые я бы не назвал корректными.
Мне придется вытягивать из этого старика по слову в час?
— Какие именно высказывания?
Директор задерживает на мне взгляд на секунду дольше обычного, будто оценивает,
готов ли я это услышать.
— Он сказал, что ты не его настоящий отец.
Я откидываюсь в кресле и стискиваю челюсти, пытаясь не дать эмоциям вырваться
наружу слишком быстро. Мне нужно оставаться спокойным, уравновешенным родителем. Почему все
постоянно рассказывают о тяжелых периодах младенчества, хотя настоящий ад случается, когда
ребенок начинает отстаивать свои границы? Или когда ты должен оставаться взрослым, хотя
полностью согласен с тем, что тот сопляк заслужил разбитый нос?
— И что было дальше? — спокойно спрашиваю я, хотя внутри все кипит от
негодования. — С чего этот мальчик вообще это взял?
— Как я понял, он услышал это от своих родителей и решил подразнить Лео в
классе. Знаешь, как это бывает у детей. Лео сначала попытался уйти от конфликта, — отвечает
Хиллс. — Но мальчик не остановился, продолжив говорить гадости. И тогда Лео ударил его.
«И правильно сделал!» — хочется крикнуть мне. Но вместо этого я сохраняю крайне
обеспокоенное лицо.
— Один раз? — уточняю я.
— Один раз, — подтверждает он. — Но достаточно, чтобы почти сломать нос.
И потом кто-то скажет, что это не мой сын?
— И чего вы хотите от меня? Уверен, сэр, вы прекрасно понимаете, что мало кто на
месте Лео стерпел бы такое.
Хиллс слегка приподнимает бровь.
— Я хочу, чтобы ты поговорил с ним, Гаррисон. Нельзя решать проблемы кулаками. В
стенах моей школы это запрещено.
Хорошо, значит, Лео будет разбираться с задирами за стенами твоей
школы. И все же я киваю.
— Я поговорю с ним.
Он некоторое время молчит, а потом добавляет уже мягче:
— Он хороший мальчик. И он уверен в том, кто он такой.
— И кто же? — спрашиваю я, поднимаясь.
— Ну, сегодня он всем доказал, что он твой сын.
Я сдерживаю смех и покидаю кабинет, в который, думаю, еще не раз вернусь. Лео
сидит на скамейке в коридоре, весело болтая ногами, как будто его сюда позвали не из-за
драки, а чтобы вручить медаль.
Когда он поднимает на меня взгляд, в его глазах нет страха или вины.
Непробиваемый ребенок. Я прислоняюсь спиной к стене напротив него, складывая руки на груди.
— Ну, чемпион, — начинаю я, — хочешь рассказать свою версию событий?
Он пожимает плечами, глядя куда-то в сторону.
— Разве этот дед не рассказал тебе?
Оставайся взрослым и не смейся, черт побери.
Я провожу рукой по губам, стирая любой намек на ухмылку.
— Он не дед.
Конечно, он дед.
— Ты не должен так говорить о директоре Хиллсе.
С тяжелым вздохом Лео закатывает глаза.
— Ладно.
— И не закатывай глаза, когда разговариваешь со мной, — отчитываю я своим самым
строгим тоном, от которого самому хочется закатить глаза. Боже, мне нужна Лола. Она всегда
лучше справляется с этими цоканьями и саркастичными хмыканиями наших детей.
Лео переводит упрямый взгляд темно-синих глаз на меня, и в этот момент я вижу в
нем себя во все те разы, что сидел на этой проклятой скамейке.
— Рен сказал, что ты не мой папа, — зло выплевывает он, отчего его золотистые
кудри падают на лоб.
— И ты решил, что лучший способ заткнуть его — это ударить?
— Он не затыкался, — упрямо говорит
