открыла.
— Что теперь делать с этим?
Он посмотрел на меня так, будто вопрос был не про поцелуй.
Про все.
Про нас.
Про дом.
Про шов разрыва.
Про то, как жить после того, как больше нельзя скрывать.
— Пока — пережить ночь, — сказал он. — Потом утро. Потом совет. Потом Селену. Потом брата. Потом все остальное.
— Какая романтика.
— Я предупреждал, что из меня плохой выбор.
— Поздно.
Слово сорвалось раньше, чем я решила, хочу ли повторять его снова.
Но он услышал.
Конечно.
И в этот раз не стал шутить.
Только смотрел слишком долго.
Слишком глубоко.
И я почти физически чувствовала, как дорого ему обходится это молчание — не сказать лишнего, не схватить, не сделать следующий шаг, который уже будет не про поцелуй, а про нечто куда более необратимое.
Цена желания.
Вот она.
Не в том, что нас могут осудить.
Не в том, что дом увидит.
Не в том, что метка может усилиться.
А в том, что желание между нами теперь слишком настоящее, чтобы жить отдельно от всего остального. Оно сразу цепляется за боль, выбор, долг, страх, вину, защиту, правду.
И каждый следующий шаг будет стоить гораздо больше, чем просто тела.
Кажется, он думал о том же.
Потому что сказал очень тихо:
— Если мы сейчас пойдем дальше, это станет не просто личным.
Я моргнула.
— А сейчас, по-вашему, это что?
— Сейчас у нас еще есть шанс остановиться до того, как это начнет влиять на решения.
Я уставилась на него.
— Вы серьезно думаете, что оно уже не влияет?
Он не ответил сразу.
И вот эта пауза все сказала за него.
Да.
Уже влияет.
Конечно.
Начиная хотя бы с того момента, как он выбирал меня у камня не как ключ, а как меня.
Начиная с круга.
Начиная, черт бы его побрал, возможно, еще до алтаря.
— Значит, поздно, — сказала я тише.
— Возможно.
— Ненавижу это ваше слово.
— Знаю.
Я подошла к столу, чтобы хоть чем-то занять руки. Провела пальцами по шкатулке Эвелины, по медальону, по краю раскрытой книги. Комната вдруг снова напомнила, где мы вообще находимся: не в уединении для красивой сцены, а в доме, который еще утром мог рухнуть, где под западным крылом сидят люди совета, где Селена наверняка уже строит новую игру, где брат Кайдена вытаскивает старые архивы, а по коридорам ходит память всех женщин, которых сюда вели как расходный материал.
— Эвелина, — сказал он.
Я не обернулась.
— Что?
— Посмотри на меня.
— Нет.
— Почему?
Я все-таки повернулась.
— Потому что если посмотрю, я снова вас поцелую, а вы только что очень убедительно объяснили, что это плохая идея.
Тишина.
Потом его голос — ниже, чем раньше:
— Это была не попытка остановить тебя.
Ох.
Проклятье.
Я медленно выдохнула.
— Я в курсе.
— Тогда почему…
— Потому что я тоже умею останавливаться не только из страха, — перебила я.
Он замолчал.
Слишком надолго для человека, у которого обычно на все готов ответ.
И я вдруг поняла: попала.
Не хуже, чем он обычно попадает в меня.
— Хорошо, — сказал он наконец.
— И это все?
— Ты ждешь, что я буду спорить с твоим здравым смыслом?
— Не знаю. Возможно, немного.
Уголок его рта дрогнул.
— Опасная честность.
— Это ваше дурное влияние.
— Возможно.
— Боже, опять.
Он сделал шаг ко мне.
Только один.
Но достаточный, чтобы снова стало тяжело дышать.
— Тогда моя честность тоже будет опасной, — сказал он тихо. — Я не хочу останавливаться.
Вот и все.
Сказано.
Прямо.
Без льда.
Без долга.
Без обходных путей.
Я замерла.
Потому что да, именно это я и хотела услышать.
И именно это делало все невыносимо живым.
— Но остановлюсь, — добавил он. — Потому что завтра ты должна идти рядом со мной с ясной головой, а не с мыслью о том, что случилось между нами и что это теперь значит.
Я почти рассмеялась.
Нервно.
Горько.
— Как мило, что вы думаете, будто после этого моя голова вообще может быть ясной.
— Я стараюсь.
— Плохо выходит.
— Знаю.
Мы снова молчали.
Потом я вдруг поняла, что стою и смотрю на него уже слишком долго. И если не разорву это сейчас, то ни мой здравый смысл, ни его, ни весь этот чертов дом нас уже не остановят.
Поэтому я подошла к двери.
Открыла.
И сказала, не глядя:
— Идите спать, милорд, пока цена желания не выросла еще сильнее.
Он не двинулся сразу.
Потом за моей спиной раздалось очень тихое:
— Уже выросла.
Я прикрыла глаза.
Потому что да.
Прав.
Конечно.
— Тогда тем более, — ответила так же тихо.
Он подошел ближе. Так близко, что я почувствовала тепло, но не косновение.
Остановился.
И вместо того, чего я уже почти боялась хотеть, просто взял мою руку и коротко, едва заметно коснулся губами повязки над меткой.
Не поцелуй.
Почти клятва.
И, кажется, именно от этого у меня подогнулись колени сильнее, чем от всего остального.
Потому что в этом было больше уважения, больше выбора и больше опасности, чем в любой вспышке страсти.
Потом он отпустил мою руку.
И ушел.
Я закрыла дверь далеко не сразу.
Стояла в полумраке, чувствуя, как под повязкой тихо пульсирует шов, и понимала одну очень простую вещь:
желание между нами уже перестало быть только телом.
Оно стало силой.
А значит, и цена у него будет соответствующая.
Глава 40. Селена делает ход
Утро пришло слишком быстро.
После ночи, в которой мы не позволили себе зайти дальше, чем уже зашли, сон был похож не на отдых, а на провал в темную воду: короткий, тяжелый, с ощущением, что под поверхностью все равно продолжается жизнь, мысли, опасность и то, что я уже не умею называть только ошибкой.
Когда я открыла глаза, первым, что почувствовала, была не тревога.
Метка.
Тихая. Ровная. Живая.
Не боль. Не вспышка.
Присутствие.
Он уже не спал.
Конечно.
Я резко села в кровати и тут же выругалась себе под нос.
— Просто великолепно.
Потому что да — именно в этом и была новая форма безумия. Я еще не успела толком проснуться, а уже знала, что Кайден на ногах, зол на что-то, разговаривает с кем-то и при этом держится холоднее обычного. Все это проходило по шву разрыва так естественно, будто всегда там было.
Цена желания.
Вот она.
Теперь мы друг у друга под кожей не только в переносном смысле.
Лисса вошла через несколько минут, тихо, как всегда. Но на этот раз в ее лице
