губы врезаются в мои — грубо, жадно, с такой силой, что я задыхаюсь.
Это не поцелуй, это война. Это буря, это падение в пропасть.
Его зубы впиваются в мою нижнюю губу, почти до боли, но боль только разжигает огонь внутри.
Язык вторгается, исследуя, заново пробуя меня на вкус.
Отвечаю с той же дикой яростью, цепляясь за него, как утопающий за спасательный круг.
Мы целуемся, как будто мир рушится, как подростки, впервые дорвавшиеся до запретного.
Влажно.
Остервенело.
С каким-то животным отчаянием.
Его дыхание горячее, прерывистое, смешивается с моим, и я чувствую, как его зубы снова прикусывают мою губу, чуть сильнее, чем нужно, заставляя меня тихо застонать.
Этот звук только подстегивает его — он углубляет поцелуй, его язык скользит по моему, дразня, требуя, завоевывая.
Мои пальцы впиваются в короткие волосы, тянут, сжимают.
Марк же рычит низко, прямо в мой рот. Этот звук отзывается жаром где-то глубоко внизу живота.
Его руки — железные, ненасытные — скользят по моим бедрам, сжимают их так, что я чувствую каждый отпечаток его пальцев на коже.
Он притягивает меня ближе, почти до боли. Я ощущаю, как его тело напрягается подо мной, жар его кожи просачивается сквозь ткань, заставляя мои нервы искрить.
Я цепляюсь за его плечи, ногти впиваются в его рубашку.
Внутри все дрожит, плавится, взрывается от этого безумия.
Его грубые губы скользят по моему подбородку, вниз, к шее, и он кусает кожу — не нежно, а жадно, оставляя следы, которые, я знаю, будут гореть еще долго.
Задыхаюсь, выгибаюсь навстречу, чувствуя, как между ног становится мокро, подчиняясь этому дикому, развратному желанию.
Он не просто целует — он пожирает меня, словно хочет забрать все, что осталось.
Словно я — единственное, что может утолить его голод.
И я… я не хочу его прощать, не хочу возвращать то, что было, но этот поцелуй — это единственное, что держит меня на плаву, не дает утонуть в жалости к себе.
Его руки скользят выше, под ткань моей юбки, сминая ее, и я слышу резкий треск — шов лопается, обнажая бедро почти до предела.
Я отстраняюсь, задыхаясь, грудь вздымается, сердце колотится так, что кажется, оно сейчас разорвется. Мои губы горят, опухли, а его глаза — темные, хищные — пожирают меня, как добычу.
— Марк… — выдыхаю я, не в силах собрать мысли, голос дрожит, хриплый от желания.
— Так будет даже лучше, — нагло ухмыляется этот мерзавец, и его голос — низкий, пропитанный пороком — заставляет мое тело ответить новой волной жара.
Он тянет меня к себе, на свои колени, его руки обхватывают мою талию, сжимают, как будто я могу исчезнуть.
Так остро чувствую его член ладонью. Твердый, горячий, напряженный.
Это безумное ощущение, его близость, его запах, его жадные пальцы, стирают все: Северов, боль, видео, весь мир.
Остались только мы, этот момент и этот грязный, безнравственный, всепоглощающий поцелуй, от которого внутри все трепещет, а между ног невыносимо тянет.
И я не знаю, чем это закончилось, если бы в далеке не просигналила машина. Боже, что я творю!
- Отпусти! — Мой голос звучит громче, чем я ожидала, но в нём больше отчаяния, чем силы.
Я пытаюсь вырваться, но его руки, эти чёртовы стальные тиски, держат меня так крепко, что сопротивление кажется просто смешным.
— Марк, отпусти, я серьёзно! Мне и без того проблем хватает! Ещё только не хватало, чтобы кто-то заснял, как я тут с бывшим обжимаюсь на парковке при администрации!
Марк замирает. Его пальцы всё ещё сжимают мои плечи, но хватка чуть слабеет.
Он медленно отстраняется, и я вижу, как он трёт лицо ладонями — долго, тяжело, будто пытается стереть с себя этот момент. Или меня.
Его глаза, тёмные, с этими проклятыми искрами, которые всегда меня поджигали, теперь смотрят с холодной яростью.
— Ладно, — наконец роняет он, голос хриплый, как после глотка виски. — Кто заснял твой секс с Бауэром?
Я задыхаюсь от возмущения. Серьёзно? Он даже не пытается услышать меня!
— Ты опять не слушаешь! — почти кричу, чувствуя, как кровь приливает к щекам. — Не было никакого секса, Марк! Никакого!
Он прищуривается, и одна бровь медленно ползёт вверх, как будто он уже вынес мне приговор.
— А на видео есть? — Его тон такой скептический, что я почти слышу, как он добавляет мысленно: «Давай, Даш, расскажи сказку».
Я шумно выдыхаю, чувствуя, как внутри всё кипит. Вот так и другие подумают. Все, кто увидит это чёртово видео, решат, что я… что я такая же, как те, кого я сама осуждала в юности. Стыд обжигает горло, но я заставляю себя держать голову выше.
Дрожащими пальцами лезу в карман пальто, вытаскиваю флешку — маленькую, чёрную, как кусок угля, который сейчас может поджечь всю нашу жизнь.
— На, наслаждайся, — бросаю я, почти швыряя её ему в руки. Мои плечи инстинктивно сжимаются, я обнимаю себя, будто это может защитить от того, что сейчас произойдёт.
Марк ловит флешку одним движением, вертит её в пальцах, как будто это какая-то игрушка, а не бомба. Его лицо — каменное, ни тени эмоций. Теперь, когда он сбрил бороду, я вижу каждую чёрточку: сжатые губы, лёгкую морщину между бровей, тень усталости под глазами. Он молча тянется к заднему сиденью машины, достаёт свой игровой ноутбук — чёрный, с неоновой подсветкой, как будто это не просто техника, а продолжение его самого. Вставляет флешку, и я слышу тихий щелчок, от которого у меня внутри всё сжимается.
— Что, морду свою раздел, чтобы Ксении кожа не поцарапалась? — вырывается у меня, и я тут же жалею об этом. Глупо. Ядовито. Но остановиться не могу.
Марк замирает на секунду, его пальцы зависают над клавиатурой. Он медленно поворачивает голову, и в его взгляде — смесь насмешки и чего-то ещё, чего я не могу разобрать.
— Не знаю, — роняет он небрежно, но в этом «не знаю» столько провокации, что мне хочется вцепиться ему в лицо. — Может, и так.
Он щёлкает по кнопке, и экран оживает. Я должна отвернуться. Должна выйти из машины, хлопнуть дверью, уйти — куда угодно, лишь бы не видеть, как он смотрит это чёртово видео. Но я не могу. Мои глаза прикованы к его лицу, к этим губам, которые ещё несколько минут назад касались моих, оставляя влажный, горячий след.
