class="p1">Ужас в том, что этот один единственный поцелуй перекрыл все слюнявые попытки Саввы склонить меня к сексу. Если бы не парковка, если бы не ситуация, я бы…
Глава 66.
Я всё ещё жду его реакции, и мне кажется, что эти несколько минут тянутся вечностью. Марк сидит неподвижно, уставившись в экран телефона, и я представляю, как он прокручивает видео раз за разом, пытаясь разглядеть каждую деталь. Сердце стучит в груди так громко, что, кажется, он должен услышать. А потом он вдруг приближает изображение — я вижу это краем глаза, но не хочу смотреть. Отворачиваюсь, и взгляд падает на Артемия, который вышагивает к своей машине с грацией полководца, уверенного в своей победе. Дождь уже начался, мелкий и настойчивый, и один из его охранников держит над ним зонт, как щит над императором. Эта картина почему-то вызывает во мне лёгкую зависть — такая защищённость, такая уверенность в мире, где всё под контролем.
— А это не ты, — вдруг говорит Марк, и его слова висят в воздухе, как неожиданный удар.
— Что? — я кручу головой так резко, что в шее хрустит, и боль простреливает, как электрический разряд. Инстинктивно трогаю шею, морщась, и чувствую, как тепло разливается по коже от этого движения. Удивление накрывает меня волной — неужели он шутит? Или это его способ меня защитить?
Марк хмурится, глядя на меня с той знакомой заботой в глазах, которая всегда заставляла моё сердце таять, даже когда я злилась. Потом он тычет пальцем в экран, пододвигая телефон ближе.
— Ты перестала красить ногти лет десять назад, когда поняла... Решила, что это проще, чем таскаться в салон каждую неделю для коррекции.
Я только и могу открыть рот от изумления, а потом закрыть его, чувствуя, как щёки горят. Он помнит? После всех этих лет, после расставания, он помнит такую мелочь? Это трогает меня где-то глубоко внутри, вызывает нежность, смешанную с грустью — ведь это значит, что он никогда не переставал думать обо мне. Возвращаю взгляд к видео, и правда, там у девушки с моей фигурой и моим бельём ногти красные, как маки, даже с какими-то рисунками, которые переливаются в свете.
— Твой мальчик устал ждать, когда ты ему дашь, и нашёл похожую. Жаль, конечно.
— Жаль?! Что ты несёшь? — я взрываюсь, чувствуя, как раздражение накатывает, но под ним прячется облегчение. Его слова — как холодный душ, но в них есть юмор, который всегда разряжал напряжение между нами.
— Что не у одной тебя эта фигура. Надо будет телефончик у Саввы стрельнуть.
— Это не смешно! Тебе смешно? А лицо? Лицо-то моё? — я почти кричу, но внутри буря эмоций: злость на него за шутки в такой момент, страх за свою репутацию и странная теплота от того, что он здесь, со мной, разбирается в этом хаосе.
— Ну, это сейчас почти любая нейросеть делает.
— Это ничего не значит, понимаешь? Никто не будет разбираться, когда я последний раз красила ногти. Если он это опубликует, никакого фонда, никакой работы в администрации. Ничего! А друзья, родственники, как они будут на меня смотреть? — слёзы подкатывают к глазам, и я моргаю, чтобы не дать им вырваться. Паника сжимает грудь — представь, все эти взгляды, шепотки за спиной, жалость или осуждение. Это конец всему, что я строила.
— С гордостью, полагаю. Почему-то каждый считал своим долгом напомнить, как сильно мы друг другу не подходим и насколько разные.
— Ну и что, что разные? А лучше быть одинаковыми? Да я бы с Темой и дня не выдержала. Насколько он дотошный и душный, — я фыркаю, но в голосе сквозит нежность к воспоминаниям о нас с Марком. Мы были разными, да, но это искрило, это жило.
— Прямо как ты.
— Замолчи, — отворачиваюсь, и мы долго смотрим, как бьют капли дождя по стеклу. Мелодия их стука успокаивает, но внутри меня буря: благодарность к нему за то, что он здесь, и лёгкая грусть от того, как легко он меня читает. — Что ещё ты делаешь с моей машиной, пока я на работе?
— Ну, вчера колёса ребята меняли. Скоро снег выпасть может. Не хотелось бы потом на опознание приходить, у меня знаешь ли теперь дел много.
— Твой чёрный юмор бесподобен, — я качаю головой, но уголки губ предательски поднимаются. Его юмор всегда был таким — мрачным, но успокаивающим, как будто он говорит: "Я всё под контролем".
Колёса, масло.
— А лампочка в квартире на кухне перегорела, а потом я пришла, а она горит снова. Хочешь сказать, у тебя есть ключи и ты днём приходишь? — удивление смешивается с теплотой: он заботится обо мне все эти годы? Это трогает до слёз.
— Агна, нюхаю твоё нижнее бельё.
— Марк! — я краснею, но смеюсь внутри, чувствуя, как напряжение спадает.
— Да датчик у меня на каждый прибор в доме. Увидел, что перегорела. Ты бы так и ходила в темноте, пока не сломала себе что-то.
— И как долго ты собирался быть моим домовым? А если бы я, не знаю, замуж вышла? — я смотрю на него, и в глазах мелькает нежность — он всегда был таким, решал проблемы тихо, без фанфар.
— Ну... я привык решать проблемы по мере их поступления.
— Да? А как насчёт проблемы с моим назревающим позором? Ты не отменишь сделку?
— Не могу. Но надо изъять эту запись у Северова.
— И как ты себе это представляешь? Нанять воров? Устроить пожар? А быть может, ворваться к нему с пистолетом? — я говорю с сарказмом, но внутри страх: а вдруг это серьёзно? Удивление от его решимости смешивается с восхищением.
— Ну, тут вопрос не в том, какой вариант нужен, тут моральная дилемма. Готова пойти на преступление?
— Хочешь, чтобы я в форточку залезла? Разочарую тебя, но я просто в неё не влезу.
Марк смеётся в голос, и этот звук — как бальзам, вызывает у меня улыбку, которую я стараюсь не показывать. Откашливаюсь, чтобы скрыть.
— А если он заявит?
— О чём? О пропаже порнушки?
— Он поймёт, что это я, он увидит меня.
— Тут скорее всего да.
— Отлично. И что мне делать? — беспомощность накатывает, но в ней есть доверие к
