у окна, сжимая в руках кружку, уже остывшую, и смотрю на Тасю, которая возится с рюкзаком у входной двери.
Её волосы растрепались, она поправляет их небрежно, но в каждом движении — её упрямство, её буря.
Я хочу, чтобы она поехала со мной. Хочу, чтобы мы вместе сбежали от этого всего, хотя бы на пару дней. Но она — не я. Она не бежит от проблем, она в них ныряет.
— Точно не поедешь? — спрашиваю устало, стараясь не выдать, как мне неудобно в третий раз упрашивать дочь. Сама мысль о полёте на море вызывает у меня тоску: сидеть одной, слушать шум волн и прокручивать в голове всё, что пошло не так. Но остаться здесь, если это чёртово видео всплывёт, — ещё хуже.
Тася замирает, бросает рюкзак на пол и оборачивается ко мне. Её глаза блестят — то ли от злости, то ли от чего-то ещё.
— Мам, ну сколько можно цепляться за меня? — отрезает она с вызовом. — Всё, я выросла, может, вообще скоро замуж выйду.
Я хмурюсь, чувствуя, как внутри вскипает раздражение. Замуж? Серьёзно?
— За Костю? — бросаю я, не сдержавшись. Сама мысль о том, что она может простить этого предателя, вгрызается в меня, как ржавый гвоздь.
Тася вдруг смягчается. Она делает шаг ко мне, и её тонкие руки неожиданно обнимают меня, прижимая к себе. Я чувствую запах её духов — что-то цветочное, лёгкое, совсем не её обычная дерзкая нота.
— Мам, — говорит она тихо, почти ласково, — съезди, развейся. Может, заведёшь себе новый роман.
Я фыркаю, отстраняясь, чтобы взглянуть ей в лицо. Её глаза искрятся насмешкой, но в них есть и что-то тёплое, почти детское.
— У меня от старого ещё не все волосы выпали, — отвечаю с сарказмом, чувствуя, как уголки губ невольно тянутся вверх.
— Смешно, — хохочет она, и её смех, звонкий и беззаботный, на миг заглушает мои тревоги. Она хватает рюкзак, подмигивает мне и вылетает из дома, как вихрь. Шум мотора затихает вдали, и я остаюсь одна с грузом своих решений.
Медленно опускаю кружку на стол, пальцы скользят по гладкой керамике.
В груди — тяжесть, смесь злости и усталости. Злость на Марка, который вместо того, чтобы быть рядом, отправляет меня в этот дурацкий отпуск. Злость на Тасю, которая сбегает от меня, как будто я — её главная проблема.
Злость на себя, потому что я снова позволяю этому всему разъедать меня изнутри.
Я беру билет, купленный для Таси, — яркий, с глянцевой полоской, пахнущий типографской краской. Кусок бумаги, который должен был стать нашим общим побегом.
Пальцы мнут его, прежде чем я засовываю его в боковой карман сумки.
Чемодан стоит у двери — небольшой, чёрный, с потёртым уголком от прошлых поездок. Я собрала его наспех: пара платьев, купальник, который, честно говоря, я вряд ли надену, и книга, которую всё равно не буду читать. Внутри — пустота, как будто я пакую не вещи, а свои сомнения.
Я бросаю взгляд на зеркало в прихожей: отражение показывает женщину с тёмными кругами под глазами, с собранными в небрежный пучок волосами, с усталостью, въевшейся в кожу. Где та девчонка, которая когда-то танцевала на шпильках и смеялась над пошлыми шутками Марка? Где та, которая не боялась мира? Я отворачиваюсь, не желая видеть ответ.
Приложение такси дает сигнал, и я вздрагиваю.
Водитель, наверное, уже ждёт, постукивая пальцами по рулю. Я подхватываю чемодан, его колёсики скрипят по паркету, как будто жалуются на мою нерешительность.
Дверь захлопывается за мной с глухим стуком. Я тащу чемодан к лифту, чувствуя, как злость — эта нерастраченная, жгучая, как перец, — пульсирует в груди.
Она не уходит, не растворяется. Она ждёт момента, чтобы вырваться. И я знаю: если я не найду ответов, если не разберусь с этим видео, с Марком, с самой собой — она сожжёт меня дотла.
В такси я сажусь молча, бросив чемодан на заднее сиденье. Водитель, пожилой мужчина с густыми усами, бросает на меня взгляд через зеркало заднего вида.
— В аэропорт? — спрашивает он добродушно.
— Да, — киваю, глядя в окно. Москва мелькает за стеклом: огни, машины, люди, спешащие по своим делам. А я еду туда, где, возможно, найду покой. Или потеряю всё.
Глава 69.
В такси я не отрываю глаз от телефона, сжимая его так, будто он — последняя ниточка, связывающая меня с реальностью. Два дня.
Два проклятых дня, а тот поцелуй в машине всё ещё жжёт, как ожог, который не заживает. То безумие, когда Марк прижал меня к себе, его пальцы на моей груди, его дыхание, горячее, властное, заглушило все страхи, весь стыд.
Он понял, что на том видео не было меня.
Он не упрекнул меня.
Не обвинил.
Сказал только: «Я всё решу». И я верю.
Верю, потому что он всегда всё решал.
Запрокидываю голову на подголовник, закрывая глаза. Улыбка сама собой трогает губы, но она горькая, как кофе, который я допила утром.
Его прикосновения всё ещё ощущаются на коже — я дважды тёрла себя мочалкой под душем, пытаясь смыть это чувство, но оно въелось, как татуировка.
Марк всегда был таким: одним взглядом, одним касанием он мог стереть всё — сомнения, боль, даже мою собственную злость.
Я вспоминаю, как он приехал, когда таксист врезался в мою машину и начал орать, что это я виновата. Марк появился, как чёртов супергерой, разобрался за пять минут, а я только подписала пару бумажек и забыла про тот случай. Или когда Тасю засудили на соревнованиях, потому что она вцепилась в дочку судьи. Марк, не думая о своей репутации, ворвался в их кабинет, и всё решилось. Он всегда стоял за нас горой. За меня. За Тасю.
За нашу семью.
Но что, если у него будет другая?
Новая женщина, которую он будет так же защищать, обнимать, прижимать к стене? А я? Будет ли у меня кто-то, кто так же закроет меня от мира?
Я качаю головой, отгоняя эти мысли, но они липкие, как смола, цепляются за края сознания. Два дня тишины от Марка. Ни сообщения, ни звонка.
Я могла бы написать. Спросить: «Марк, ты выкрал видео у Северова?» Или: «Марк, как дела? Вкусные были котлеты? Спина больше не болит?» Даже: «Марк, ты всё ещё думаешь обо мне?» Но каждое
