а я коснулась копья Полководца Пламя.
И закричала. Перед глазами полыхнуло алым.
Меня охватила жгучая, ослепительная боль. Распространившись по руке, она объяла мою кожу, как волна потрескивающей кислоты. Я умирала. Святилище убивало меня, стремясь отнять все, чем я была. Отнять каждое воспоминание, каждый день и час, забрать все кусочки моей души, которые делали меня Тарисай. Еще совсем немного, и оно поглотит меня. Все закончится. Я забудусь глубоким сном без сновидений, а моя душа станет чистым листом. Мое тело превратится в марионетку, готовую служить абику, в их инструмент, несущий новую эру ужаса. Возможно, все будет не так уж и страшно. Возможно, человечество сможет дать отпор. От меня требовалось только позволить абику завладеть мной, потерпеть еще мгновение, и тогда боль исчезнет.
Я сжала кулаки. Не всякая боль бесполезна.
Иногда боль помогает написать историю.
– Сейчас! – крикнула я Иранти.
Она тут же усилила мой Дар, и я бросила его в статую, изменив направление потока силы. Я забрала воспоминания святилища, прежде чем оно успело забрать мои.
Каждая клетка моего тела умоляла остановиться, прекратить эту пытку.
Но я продолжала. Я целиком поглотила память одного Искупителя от рождения до смерти. Потом – десяти Искупителей. Потом – сотни. Кожа вскипела в том месте, где я касалась копья: мой указательный палец бледнел все сильнее, пока святилище вытягивало из него жизнь – из темно-коричневого он стал бронзовым, а из бронзового – грязно-белым. Я больше его не чувствовала. Какая-то часть меня знала, что я никогда больше не почувствую этот палец. Но я все еще стояла, всхлипывая в агонии и триумфе, пока мое тело горело историями.
Я была маленькой Искупительницей из Дирмы, дочерью нищих, и меня столкнули в Разлом, когда мне не исполнилось и пяти. Я была сыном джибантийских охотников, которые пытались скрыть мои отметки Искупителя грязью и глиной, пока монстры не напали на деревню, и из чувства вины я ушел в Подземный мир. Я была тысячами и тысячами сонгландских детей, растущих в тени империи, которая ценила их лишь тогда, когда они умирали. Я была целым поколением. Тремя тысячами жизней. Четырьмя тысячами. Шестью. Семью.
Десять тысяч жизней и больше теснились в моем теле: так рис, разбавленный водой, постепенно заполняет котел, пока тот не переполнится через край.
Слишком поздно абику поняли, что я делаю. Их яростный вопль разрезал небо, но тщетно: я все еще была живым человеком, и они не могли меня коснуться.
Как только я украла последнюю историю из святилища Полководца, я разорвала контакт с копьем. Охнув от боли, я упала, не в силах даже подставить руки, чтобы смягчить падение.
– Е Юн, – выдавила я тихо, стараясь, чтобы меня было слышно на берегу. – Теперь… твоя очередь.
Я услышала приглушенный плеск: Е Юн плыла через озеро к острову, чтобы помочь мне. Она встала на колени рядом со мной – с одежды у нее капало, а Хуан-гу беспокойно хлопала крыльями у нее на плече.
– Ты можешь спасти их, – сказала я ей. – Искупителей. Всех их.
– Как? – спросила она, всхлипнув. – Как это возможно?
– Все, как ты и говорила. – Я улыбнулась. – Я тебе для этого не нужна. Как и Сонгланду не нужен Аритсар. Я должна была исправить то, что сделали мои предки, но песнь Искупителей заканчивать не мне. – Я показала на край плато: где-то далеко внизу дети с пустыми глазами один за другим шли в бой. – Ты – героиня их истории, Е Юн. Это всегда была твоя битва.
Затем я обессиленно уронила руку, свесив ее с края острова. Мои пальцы окунулись в воду. И последним усилием воли… я отпустила украденную память.
Воспоминания о десяти тысячах жизней с торжествующим гулом погрузились в озеро.
Е Юн застыла, осознав, что я от нее прошу. Потом вскочила на ноги и позвала Хуан-гу. Издав пронзительный крик, птица спикировала в озеро, исчезнув в аметистовой глубине.
Е Юн подняла руки над головой. Весь остров сотрясся: целое озеро поднялось в воздух – вода извивалась огромной капающей массой, пока наконец, под мастерским контролем Е Юн, не приняла форму гигантской птицы с широкими крыльями. Плавно двигая руками, Е Юн направила птицу вниз, на армию Искупителей.
– Нет! – закричали абику.
Но они не могли ничего сделать: птица потеряла форму и превратилась в приливную волну воспоминаний.
Лежа на острове, я не видела Искупителей. Но позже, через воспоминания Е Юн, я увидела, как тысячи детей в этот момент ахнули от радости и боли, когда их души наполнились воспоминаниями. Наконец они были свободны.
Облако смеющихся теней летело к Шествию Эгунгуна, а их тела, в которых они были заточены, словно в клетки, рассыпались в пыль.
За стенами города Эбуджо Армия Двенадцати Королевств в замешательстве наблюдала, как их бессмертные враги один за другим падают на землю, смываемые прочь очищающей аметистовой рекой.
Когда Хуан-гу вернулась, Е Юн снова склонилась надо мной. Она улыбалась от уха до уха и смеялась: глаза ее по-детски сияли, как в тот день, когда мы встретились впервые.
– Все кончено! – сказала она. – Я справилась, госпожа императрица. Они свободны… Нет, мы все свободны.
Я попыталась улыбнуться в ответ, но перед глазами стремительно темнело.
– Госпожа императрица?
Моя рука все еще свисала с края острова. Я слабо ощутила, как Е Юн осторожно подняла ее, охнув.
– Твой палец, – прошептала она. – С ним… все плохо, госпожа императрица. Если я его оставлю, смерть распространится по всему телу.
Она пробормотала что-то, вытягивая воду из крыльев Хуан-гу и превращая ее в сверкающий ледяной нож.
– Мне жаль, госпожа императрица. Но…
Я кивнула и отвернулась. Я едва ощутила, как нож разрезал кость, отсекая побелевший указательный палец на левой руке. Е Юн закрыла рану льдом и порвала свою рубашку, чтобы перебинтовать ее. Затем она подняла мое безвольное тело на звездную спину Иранти и забралась на нее следом.
– Мы идем домой, Императрица, – услышала я за мгновение до того, как потеряла сознание. – Давай посадим цветы.
Глава 36
– Адуке, сделаешь кое-что для меня?
Акорин тут же перевела на меня взгляд. Ододо, теперь уже почти взрослый детеныш пантеры, свалился с ее коленей и, триумфально выхватив у нее из рук рыбу, которой Адуке его дразнила, убежал с добычей прочь, пока акорин не передумала.
– Конечно, госпожа императрица. Все, что угодно.
В окна Императорской спальни падали лучи утреннего солнца. Адуке сидела в уголке, я едва видела ее из-за армии портных и мастериц красоты, которые хлопотали возле
