— пять, но кисть зеркальная, с растущим назад большим пальцем, указательным на месте мизинца и мизинцем на месте указательного.
Другой же выродок… или другая… или другое… В общем, другое существо привело Железного в замешательство.
Железному уже приходилось видеть выродков-педерастов (у выродков это — обычное дело; но выглядят те обычно как мужики, только по-педерастически). Совсем недавно он видел даже выродка-трансвестита, правда, мёртвого. То же, что корчилось сейчас на полу у окна, было совершенно непонятно что такое. Из-под задравшегося по пояс грубого брезентового платья виднелись огромная жопа с поистине лошадиным очком, здоровенная как у коровы или той же лошади манда и хер с яйцами. Сисек у существа была полная пазуха, плечи широкие как у мужика, морда ни мужская, ни женская, а как у ребёнка-дебила, и грива густых иссиня-чёрных волос. Существо уже перестало сучить ногами, оно не скулило, а только редко моргало большими выпуклыми глазами и вздрагивало. Рядом с существом на полу лежал окровавленный обрез двустволки.
— Да-а… — тихо произнёс Железный, переводя взгляд со здоровилы на существо неопределённого пола и обратно. — Вот во что человек порой превращается, если его вовремя в ведре не утопить…
Его передёрнуло.
Снаружи стрельба к тому моменту прекратилась. Были слышны знакомые голоса.
— Эй, мужики! — громко крикнул он, не подходя к окнам. — Это Саня Железный! Меня слышит кто?!
— Слышим, Железный! Чего там у тебя? — послышался с улицы голос Серьги́.
Железный прошёл через комнату к окну, выглянул на дорогу. Прямо впереди посреди дороги лежал Армен Микоян, убитый этим самым лысым, как слизень, уродом. Рядом с телом стоял, опустив голову, Серьга. Вид у Серьги́ был мрачный: чуб и усы как будто выпрямились и свисали вниз паклями, и даже золотое кольцо в ухе, казалось, не желало блестеть на полуденном июньском солнце. Взглянув быстро на Железного, Серьга отвёл глаза. Железный резко обернулся, навёл на стонущего выродка пистолет, выбрал спуск, но не выстрелил. Этого надо ещё допросить. Посмотрев снова в окно, направо, Железный заметил на эстакаде Хохла и Пельменя.
— Степан! — окликнул он Хохла. Тот обернулся:
— Чего?
— Тут у меня, кажется, главный всей этой пиздобратии… Пока живой, но может и подохнуть. Допросить бы…
— Ну, так и допроси. Чего стесняешься? — послышался голос Длинного, который только что появился из густых зарослей через дорогу вместе с Че, правая рука которого была перевязана. Че был бледный и держался на ногах только благодаря Длинному, на которого опирался здоровой рукой.
— Да я не стесняюсь, командир, — сказал Железный. — Я субординацию блюду. Вас вон, сколько комитетчиков тут, а я — простой солдат…
— Саня, — сказал на это серьёзно Длинный, — мы здесь все солдаты. Солдаты Содружества. Если завтра меня, как Армена… — он быстро посмотрел на тело товарища, — ты вместо меня в Комитете будешь. Так что, давай, не разглагольствуй, а начинай допрос. А мы со Стёпычем подойдём.
Глава двадцать четвёртая. Разговор у костра
27 июня 2077 года, бывшая Россия, Кубанская область, Новокубанский район, посёлок Прикубанский (фактический пригород Армавира, расположен на правом берегу реки Кубань), вечер
Была половина десятого вечера. Молотов сидел с товарищами у костерка на заднем дворе добротного кирпичного дома на окраине Прикубанского, в котором отряд остановился на ночёвку. Эта часть двора была когда-то выложена тротуарной плиткой, и потому не заросла деревьями, как сад, что начинался в пяти метрах от дома. За прошедшие после Войны годы плитку покрыл слой пыли и перегнившей листвы, на котором проросла мурава и даже несколько тонких деревьев, но площадка оставалась относительно свободной. К площадке примыкала крытая жестяной крышей кирпичная беседка с мангалом, которую искатели приспособили под полевую кухню, а вокруг беседки стоял сад — сплошная чащоба из груш, яблонь и слив, оплетённая одичалым виноградом и местами ежевикой.
Ответственным за караул на эту ночь Молотов назначил Цезаря. Составили список дежурств, определили фишки на крышах соседних домов, назначили ответственных по лагерю, кашеваров — в общем, всё как обычно по распорядку. Только вечер этот отличался от трёх предыдущих, когда искатели купались то в море, то в речках, травили у костра байки и анекдоты, тихо пели песни. В этот вечер не было шуток и песен.
Армяна похоронили в Армавире, возле алтаря армянской церкви, что стоит недалеко от единственного моста через Кубань. Относительно способа погребения мнения разделились. Часть товарищей сочли лучшим вывезти тело в лес и похоронить там; другие предлагали предать тело водам Кубани. И первые, и вторые опасались, что местные выродки раскопают и съедят труп. Однако Армен был религиозным (не какой-то конкретной христианской конфессии — таковых нет уже полста лет; просто имел при себе карманную Библию и иногда её читал, никому при этом не «проповедуя»), потому в итоге и порешили, что он бы одобрил быть погребённым на церковной земле. Да и церковь, как на заказ, армянская. А от трупоедов могилу заминировали.
За Че теперь приглядывал Айболит — пятидесятидвухлетний искатель из Вольного, которого на родном хуторе все, кроме искателей, звали исключительно Леонардом Арнольдовичем. В сводном молотовском отряде Айболит был постоянным членом — рядовым бойцом и по совместительству штатным доктором. После осмотра и перевязки, Айболит сказал, что ранение «хорошее», и что рука Че восстановится. Но это будет месяца через полтора-два, а пока Че — не боец. Хорошо хоть ехать сам сможет, — если налегке, порулит одной левой.
В группу к Длинному, вместо выбывших по смерти и ранению, Молотов назначил махновца Серьгу и сталинца Женькá по прозвищу Таракан. Сейчас эти двое сидели рядом. Серьга задумчиво курил трубку, а Таракан прихлёбывал горячий травяной чай из эмалированной кружки.
Из-за угла дома появился Айболит. Рукава его кителя
