опять на полстолбца о «величайших» достоинствах этой сумочки, посмотрим дальше. — Авдеев пропускает еще больший кусок столбца и читает:
«…задержанная с поличным миссис Стенлин, в возрасте 28 лет, мать двух детей и супруга врача мистера Джемса Стенлин (282, Калифорния-стрит) при первом допросе ее шерифом мистером Гладсон призналась, что желание обладать замечательной сумочкой было настолько велико, что она не могла устоять и, не имея при себе денег, решилась на кражу. Зоркие глаза старшего приказчика мистера Гоби немедленно обнаружили кражу, и несчастная была задержана. Однако спешим сообщить, что мистер Джемс Стенлин уже полностью уплатил штраф и выкупил причину несчастья — сумочку».
— В газете помещен и снимок, на котором изображены мистер и миссис Стенлин, выходящие из полицейского участка со счастливыми улыбками на лице, причем злополучная сумочка уже болтается на руке сияющей миссис Стенлин, — добавляет Авдеев и продолжает: — Каждый крупный магазин, заинтересованный в сбыте того или иного завалявшегося товара, время от времени прибегает к этому избитому номеру. Женщина или женщины, иногда это бывают и мужчины, состоят на службе магазина. Им точно указывается, что и когда они должны «украсть». Соответственно об этом заранее знает и главный приказчик, и приказчик, продающий товары непосредственно в отделе, где произошло хищение. Похититель задерживается. Собирается толпа, щелкают фотоаппаратами репортеры, составляется протокол, даются показания, в газетах печатаются длиннейшие статьи, снабженные фотоснимками. Цель достигнута, внимание публики привлечено к магазину и к завалявшимся товарам. А имя «похитительницы» не имеет никакого значения. Завтра, когда ее «задержат» в другом магазине, она, конечно, назовется другим именем.
В этом фарсе участвуют и полиция, получающая «за беспокойство» от фирмы известное вознаграждение, и корреспонденты газет, также зарабатывающие построчно и от газеты, и от фирмы.
— Вот это здорово, — говорит Ильинов, — а я, признаться, пожалел было ее даже, думал, безработная, да и кто знает, что она там утащила. Ну, а если разговор идет о сумочках, которыми завален весь отдел, то я их видел. Дрянь первосортная: клеенка низкого качества и сделаны совсем неважно.
— Слушаю я, — говорит Решетько, — и как-то даже не верится, а расскажешь дома, так и вовсе не поверят. — Он разводит руками и продолжает: — Представьте себе, что заведующий сельпо, для того чтобы сбыть с рук плохо идущий ситец, договаривается с какой-нибудь колхозницей, что она украдет у него кусок этого ситца и, будучи задержана, скажет, что не могла удержаться при виде такого хорошего ситца. А тут и милиция будет писать липовый протокол, и в газете напечатают статью о краже и о благополучном конце всей истории. Нет, такие вещи у нас лучше и не рассказывать, засмеют и скажут: вконец забрехался.
— Да, чтоб не попасть впросак, ты лучше и не рассказывай об этом, — отзывается Шарыгин и продолжает: — Раз стояли мы в Сиэтле… — И он начинает рассказывать аналогичный случай с «рекламной воровкой», виденный им там.
На одном из вечеров вопросов, на котором присутствовал Блэк, зашел разговор о воздушной рекламе.
В последние дни ежедневно около полудня в небе над центром Лос-Анджелеса регулярно появляются два самолета. Разойдясь в разные стороны, они начинают описывать всевозможные кривые, по временам выпуская длинные, устойчиво держащиеся в воздухе полосы дыма. Из полос образуются буквы, из букв — слова, из слов — фразы. Таким образом рекламируется то дешевая распродажа автомашин, то какие-то «сверхпитательные» консервы, то новый фасон шляп или еще что-нибудь. Вчера, например, рекламировалась новая марка пива.
Вышивая в небе целые фразы, летчики выполняют самые замысловатые и трудные фигуры высшего пилотажа. К тому же они ежеминутно рискуют сломать себе шею или столкнуться в воздухе, когда выписывают две соседние буквы, заканчивая слово. Такая работа требует высокого летного мастерства.
— А много ли получают эти летчики и кто они такие? — спрашивает Олейник.
— Трудно сказать, сколько им платят, — отвечает Блэк, — но, безусловно, немного. А вот откуда они берутся, на этот вопрос я, пожалуй, могу ответить поточнее. Обычно это бывшие военные летчики-истребители, демобилизованные или по инвалидности после ранения, или за так называемые «красные убеждения», то есть попросту за то, что эти люди считают войну величайшим несчастьем для человечества и что с войной нужно бороться, отстаивая дело мира.
Работа их очень тяжела, так как они летают на старых, потрепанных, тоже бывших военных машинах, перегруженных баллонами с дымообразующей смесью.
Как правило, на этой работе они долго не выдерживают. Иногда их увольняют, чаще же всего они погибают.
Однако на их место находятся другие кандидаты. Есть ведь нужно, к тому же часто надо обеспечить еще и семью.
— Да, волчий закон, — говорит Сухетский, когда Блэк умолкает. — Волчий закон капитализма. Человек может погибнуть от голода или во имя спасения своей семьи пойти на самый страшный риск, в то время как его окружают недоступные ему колоссальные богатства.
— Скорей бы уж в море, — неожиданно отзывается Рогалев.
— Раньше чем через неделю не выберемся, — уныло произносит Костев, — и идти еще далеко, очень далеко.
* * *
Сегодня, 12 сентября, у нас праздник. Работа по выверке вала закончена, и судно, стоя на месте, проходило швартовые испытания. Все в полном порядке. Завтра мы должны выгрузить балласт — сто тонн песку, затем принять груз — и в море. Настроение у всех приподнятое. На палубе хлопочет Сергеев, что-то проверяя и вытягивая в такелаже, Александр Семенович составляет заявку на продовольствие. Александр Иванович возится с картами. Из радиорубки слышно веселое мурлыканье: Сухетский, напевая вполголоса, проверяет радиоаппаратуру. В машинном отделении механики и мотористы после ухода рабочих приводят все в порядок.
После ужина мы с Мельниковым на машине представителя Амторга едем провожать «Барнаул», который уходит в Сиэтл сегодня вечером. Китобойцы во главе с «Касаткой» ушли еще вчера. «Барнаул» стоит около широкого мола, он уже закончил погрузку и глубоко сел в воду. На молу, рядом с двумя лимонно-желтыми качающимися «слонами», стоит несколько потрепанных легковых автомашин.
У Владимира Петровича гости — русские, живущие в Лос-Анджелесе. Русских насчитывается в этом городе около ста тысяч. В подавляющем большинстве это молокане, староверы и другие переселенцы, бежавшие от царского гнета в период реакции 1907–1909 годов. Есть среди них и приехавшие значительно раньше. Почти все эмигранты хорошо помнят русский язык, их дети, родившиеся и выросшие на американской территории, по-русски говорят уже не совсем чисто, с заметным иностранным акцентом. Вообще же русских в Калифорнии несколько сот русских. Жизнь большинства этих переселенцев — трудная жизнь рабочего класса капиталистической страны.
Мы идем к «Барнаулу», спускаемся по
