Через несколько дней Батуль ушла от «мамаши», и я осталась одна-одинёшенька. Я успела полюбить её. Она единственная здесь проявляла ко мне сочувствие. С ней случилось то же, что со мной и с другими женщинами, которых я повстречала в этом доме. У меня был Исмаил, у той — Абдолла, у этой — Акбар или Хосейн, вот и вся разница! Я из одного места, они — из другого… Во всем мире такое делается, и всем это известно. Чего же ещё об этом писать?
Поначалу мне было очень тяжело. Потом притерпелась. Привыкла ко всем и ко всему. Какие только мужчины мне не попадались! Теперь меня ничем не удивишь. Порой даже думаю: «Ничего! Зато здесь спокойней. Не надо мыть посуду, стирать, детей нянчить». А другой раз, кажется, на любую, самую тяжёлую работу согласилась бы, только не ложиться в постель с грязными, грубыми тварями, от которых разит водкой и потом.
Ещё, слава богу, моё положение было лучше, чем у других. Я ведь в «ученицы» не пошла, на себя работала, а «мамаше» платила за квартиру, за еду и ещё за что скажет. Иногда мы встречались с Батуль и выходили «на работу» вместе. «Мамаше» наша дружба была не по нутру, но все её попытки поссорить нас, разлучить ни к чему не приводили. Однако она не отступала. Нет-нет да и примется за своё:
— Послушай моего совета, переходи в «ученицы». Я долго отказывалась и вдруг сдалась.
— Мне, ты знаешь, это не по душе. Но раз ты настаиваешь, пожалуйста,— за пятьдесят туманов согласна!
Дело в том, что несколько дней назад я видела в магазине хорошенькое платьице, и мне очень захотелось его купить. Поэтому-то я и согласилась. Думала, «мамаша» обрадуется, а она как завопит:
— Откуда я тебе возьму пятьдесят туманов! Предлагаю, как другим, пятнадцать!
Я обозлилась.
— Нищая я, что ли? — ответила я.— Разок пересплю с мужчиной— и то больше заработаю!
— Ты мне ещё сто туманов должна! — заявляет тут она. У меня глаза на лоб полезли.
— Ещё чего? Когда же, интересно, я у тебя деньги занимала?
— Занимать не занимала, но понемножку недодавала. Да ещё двадцать туманов — за те стаканы и блюдца, что ты разбила у бассейна.
Я рассвирепела:
— Держи карман шире! Ни шиша не получишь! Она в ответ:
— Заставлю выплатить все до последнего гроша!
— Попробуй! — Я выскочила из дому — и прямиком к Батуль. Все ей рассказала, она говорит. «Оставайся у меня. Будешь сама себе госпожой, не придётся тебе за гроши спать с грязными мясниками и всякими подонками! «Ученицей»! ещё чего! Лучше уж промышлять на улице».
Я обрадовалась, расцеловала её. Раньше я не решалась одна выйти на панель, хоть и казалось мне, что это намного легче и спокойнее, чем работа в «крепости»[160]. О том не подумала, что везде неприятностей хватает. От полицейского ускользнёшь, так к таксисту в лапы угодишь. Завезёт тебя подальше, вместе с приятелями потешится, а потом бросит где-нибудь на пустыре. Сколько ни плачь, ни умоляй — бесполезно! Посмеются и удерут. И не потому, что денег нет или пожалели каких-нибудь там десять — двадцать туманов! Просто так, помучить кого-нибудь хочется, вылить на него всю свою желчь, сорвать на нем злобу. Хорошо ещё, деньги не отнимут да не разденут догола. Не все же такие благородные, как этот господин. Вообще не могу понять, чего ему от меня понадобилось? Может, он с жиру бесится, отведать похлёбки из глиняного горшка захотел?.. Может, юность вспомнил — то время, когда только-только проложил себе дорогу в «крепость», шёл туда с дрожью в коленках?.. А может быть, просто поссорился с невестой, женой или с приятельницей, решил ей таким манером отомстить, а теперь, поняв, что я, деревенщина глупая, ни в какое сравнение с ней не иду, возвращается назад, чтобы помириться? А может, у него вообще никого близких нет и он не знает, куда девать лишние деньги?..
Машина тем временем свернула на Ванакское шоссе и влилась в поток мчащихся автомобилей…
На обратном пути он снова молчал, и тут я хорошенько его разглядела. Лицо неполное, но крупное. Из-под густых, нависших, словно нахмуренных, бровей блестят большие карие глаза. Рот плотно сжат, как будто он сомкнул зубы. В ушах торчат волоски. Мне очень хотелось выщипать их по одному, пощекотать его, расшевелить. Возраст? Думаю, тридцать, тридцать пять, а может быть, и все сорок. Порой казалось, что ему нет и тридцати, а то вдруг он выглядел сорокалетним. Я призналась себе, что он мне очень нравится, хотелось всегда быть с ним рядом.
Когда мы въехали в город, он спросил:
— Куда теперь собираешься?
— Домой! — ответила я.
— А где он, твой дом?
Я дала ему адрес Батуль, там он и высадил меня. Расставаясь, он вложил мне в руку несколько двадцатитумановых бумажек.
— Давай закурим! — не выдержала я.
Он вынул нераспечатанную пачку, протянул мне.
— Не надо, мне только одну! — сказала я.
— Бери, бери, у меня ещё есть!
Когда машина отъехала, я пересчитала деньги. Оказалось — пять бумажек по двадцать туманов. Я обрадовалась. А сигареты бросила в канаву, всю пачку. От злости.
В ту же ночь я увидела во сне, будто мы с ним стоим во дворе у заросшего тиной бассейна, из которого несёт гнилью. Он по одну сторону, я — по другую. Он мне улыбается, я хочу подойти к нему, но он вдруг пинает меня ногой, и я падаю в тину. Тут я проснулась и заплакала. Очень было обидно: вместе пили, курили, разговаривали, а вот захотела быть рядом с ним, так он меня ударил, оттолкнул. И хотя это во сне было, хорошенько поразмыслив, я решила, что он и наяву поступил не лучше!
Прозрение
Все началось после получки, когда оказалось, что никому не уплатили денег сполна — у каждого хоть десять или двадцать туманов да вычли. Удержания случались и раньше, но прежде рабочие отшучивались: ладно, мол, невелики деньги, как говорится, нищий останется нищим, дашь ему кусок хлеба или отнимешь. Но сегодня хозяин явно перегнул палку.
В полдень гудок возвещал обеденный перерыв. А через полчаса — ни минутой позже — работа возобновлялась. За эти полчаса рабочие должны были ухитриться купить себе еду и поесть. Те, кто приносил съестное из дому, располагались вдоль забора на солнышке и, подкрепившись, успевали ещё выкурить сигарету. Остальные же сломя голову бежали в ближайшие лавчонки. Завод стоял посреди пустыря, и торговые ряды находились в трёх кварталах от него. Бежать до них четверть часа, не меньше. И обратно столько же. Да на покупки какое-то время надо. Словом, обед отнимал у рабочих, хоть они, давясь, проглатывали на ходу свои бутерброды, час. И хозяин отмечал каждому в табеле полчаса опоздания. Штрафы набегали день за днем и составляли изрядную сумму.
В тот день после окончания работы люди собрались на заводском дворе и, желая дать выход своей злобе, принялись поносить хозяина. Но скоро поняли: словами делу не поможешь, бранью денег не вернёшь. Надо переходить к более решительным действиям — в этом все были единодушны. Но к каким? Рабочие судили-рядили, а время шло. Нетерпеливые торопили; да и кому не хотелось поскорее уйти? Женатые спешили домой, к семье, холостяки мечтали завернуть в кабак — гульнуть как следует. Ведь они целый месяц дожидались этого дня…
Наконец решение было принято: завтра всем собраться в большом цехе и не начинать работу до тех пор, пока хозяин не удовлетворит их требования.
— Подонком будет тот, кто завтра приступит к работе! — крикнул кто-то.
— Идёт! — хором откликнулись все.
На следующий день рабочие собрались в большом цехе. Явился хозяин.
— Что это вы тут столпились? Почему не работаете?
— Хотим выяснить один вопрос! — ответили из толпы.
— Какой ещё вопрос?
— Да вот — насчёт штрафов…
— Опоздал — штраф! Опять опоздал — опять штраф! — был им ответ.
— Тогда откройте на заводе столовую!
— Ещё чего! Здесь вам не кафе, а завод, — отрезал хозяин и зашагал к выходу.
— В таком случае мы останемся здесь! — крикнули ему вслед.
— Дело ваше! — отвечал хозяин не оборачиваясь.
* * *
Полное имя хозяина было Хаджи Самад Хошният[161] Техрани. Официально его именовали господин Хошният, друзья и знакомые называли просто Хаджи, рабочие — Хаджи-ага, а когда он ездил в деревню, крестьяне величали арбабом[162]. У Хаджи было три поместья и завод. Он-то и причинял хозяину неприятности.
Завод изготовлял автомобильные кузова. Когда в стране появились «бенцы» из ФРГ и английские двухэтажные автобусы, доходы пошли на убыль, и пришлось уволить половину рабочих. Хаджи решил продать завод, но подходящего покупателя не находилось. Он совсем уж было свернул производство, когда из Европы приехал его сын Джамшид Хошният, инженер. Сын посоветовал перейти на изготовление металлических дверей, столов и оконных рам — они как раз входили в моду и пользовались большим спросом.
