сын Дмитра, что влюбился по уши в эту простую сельскую девку.
В апреле добрался до их усадьбы посланный из Чернигова Андроник Педиадит. Весь перепачканный дорожной грязью, он устало сошёл с лошади и прямо перед всходом объявил:
– В Суздаль меня князь Всеволод-Кирилл послал. С боярами перетолковать. А главная весть у нас такая: в Киеве умер князь Мстислав.
Ивор застыл на пороге, изумлённый неожиданным известием.
…По здравом размышлении и по совету матери решил он ехать в Чернигов.
– К Петру Ильину заявись. Разузнай подробней, что да как. Он, глядишь, что и подскажет. Как бы котора не пошла промеж князьями на Руси, – тревожилась Ольга. – Всяко нам с тобою в стороне не остаться, коли такое приключится.
Чуяло её сердце: смутой, сумятицей запахло в воздухе.
Оседлав боевого скакуна и взяв с собой десяток слуг, поспешил Ивор по дороге на полдень.
На прощанье расцеловал он опешившую Добрану.
– Жди, ворочусь, Бог даст, – только и сказал он ей на прощанье.
Глава 90
Всеволод-Кирилл смотрел на землисто-серое мёртвое лицо Мстислава, и становилось ему страшно, думалось с волнением и дрожью в сердце: вот был державный муж, властитель, мудрый, справедливый, где-то жестокий, держал крепко в дланях своих бескрайнюю Русскую землю, от дальнего полуночного Поморья до причерноморских степей и берегов Яика, от верховьев Волги до Карпатских гребней. И вот лежит он здесь, недвижимый, бездыханный, и над телом его курится ладанный дым, и священники читают заупокойную молитву, и стон и плач слышится вокруг.
Гроб с телом умершего поместили в сложенной из серого камня церкви Святого Феодора. Похоронами распоряжался сын Мстислава Ростислав, князь смоленский. Остальные сыновья покойного не успели приехать из своих дальних уделов. Были на погребении три дочери Мстислава – Рогнеда, Ингеборг и Агафья. Все три плакали горько, старшая, Рогнеда, причитала громко, Ингеборг молча растирала руками слёзы на лице, Агафья держалась строго, но всхлипывала порой, срывалась, слезинки роем катились у неё по щекам.
«Пятьдесят шесть лет. Если помыслить, совсем немного. Короток век человеческий на земле, – с горечью размышлял Всеволод-Кирилл. – Мне вот скоро исполнится пятьдесят. И кто я? Чего достиг? И много ли мне осталось? И что я смогу? Или всё сущее – мрак, тлен, и буду я вот так же лежать в гробу с серым безжизненным лицом?»
Старался отвлечься, но не мог. Страх был от того осознания, насколько мал человек, ничтожен и что только Господь, Всевышний решает, кому сколько лет отмерено прожить на белом свете.
Был скромный недолгий пир, поминали покойного добрыми словами сподвижники его, соратники, бояре ближние. Страх в душе старшего Ольговича сменила некая грусть, не верилось, что не войдёт сейчас твёрдой своей походкой князь Мстислав в горницу, не сядет на столец, не скажет веского властного слова.
…Когда возвращались в Чернигов, постепенно уходили прочь, покидали Ольговича горестные думы. Понимал он, что новая пора наступает на Руси, что грядут в жизни и князя, и любого простолюдина большие перемены. На стол киевский сядет Ярополк, а у него ни воли, ни мудрости отца и старшего брата нет. И тогда… Надо ловить нужный час, постараться вернуть волости в Посемье, а потом… об этом «потом» Всеволод-Кирилл покуда не помышлял.
Сидел в крытом возке, смотрел на уснувшую после тяжких переживаний последних дней Агафью, проникался внезапной нежностью к красивой молодой супруге своей, не думал более ни о чём худом.
Как приехали в Чернигов, тотчас разослал Всеволод-Кирилл отроков в разные города, к своим доброхотам, к верным своим сторонникам. В числе прочих отправился в дальний Суздаль грек Андроник Педиадит.
Позже собрал Всеволод-Кирилл у себя в хоромах всех троих братьев, коротко поведал:
– Знать нам надобно, что во всех волостях, во всех городах на Руси творится. И дружины наготове держать. Чую: некрепок Ярополк. И могут передраться промеж собою за волости братья и племянники его. Вот и надобно нам будет когда одному, когда другому в чём помочь. И помните: должны мы, сыновья князя Олега, воротить все утерянные наши вотчины.
– Ты о Посемье? – вопросил, исподлобья взирая на старшего брата, Глеб.
– О Посемье – да. Но не только.
– Дед наш, Ярославич Святослав, Киевом володел. На то намекаешь, брате? – тихо, почти шёпотом, спросил Игорь.
– Верно уразумел. Но о Киеве пока говорить рано, – так же тихо отмолвил ему Всеволод-Кирилл.
– Но и упускать возможности нам не следует, – добавил, хитровато щурясь, Глеб.
– Тут ты прав. – Всеволод-Кирилл обвёл взглядом братьев и добавил: – Рад я, что мыслите вы со мною одинаково. Полагаю, и все дела отныне делать такожде будем мы вместе.
На том и расстались братья Ольговичи, утвердив своё согласие. Мчались резвые скакуны по русским дорогам, и неведомо было, беду ли несут они, ратную ли страду или что иное.
Затаилась земля Русская в ожидании скорых перемен.
Глава 91
Яркое летнее солнце стояло в зените над рыночной площадью Чернигова. Шумело торжище, все ряды и лавки наполнены были самыми разными товарами. У Ивора поначалу глаза разбегались, не знал он, в какую сторону лучше пойти. Вот ткани дорогие заморские – бархат, паволоки, шёлк, сверкает всё разноцветьем, вот уборы головные – войлочные шапки, убрусы женские с нарядной вышивкой, вот купец из булгар показывает меха – здесь и песец, и бобёр, и куница. Смуглолицый торчин продаёт резвых коней, восточных аргамаков и низкорослых степных мохноногих лошадок, по соседству с ним усатый угорец предлагает пару соловых[197] иноходцев. Такие лошади подходят для тихой езды, они спокойны нравом и за это ценятся.
Андроник Педиадит, только давеча вернувшийся из Суздаля, тянет Ивора в другую сторону. Здесь персы и арабы торгуют дорогими коврами, тут же предлагается покупателям отведать изысканных сладостей. Шербет, халва есть у торговцев, а вот и дыни из далёкого Хорезма. Вдали справа кипит бойкая торговля фруктами. Диковинные сладкие персики лежат на прилавках – товар дорогой и далеко не каждому подойдёт по цене. Рядом – гроздья винограда зелёного и чёрного, сливы, алыча.
Миновали Ивор с Андроником ряды со снедью, приблизились к лавкам торговцев оружием. С любопытством рассматривал сын воеводы Дмитра круглые и прямоугольные щиты, обшитые кожей, с умбонами посередине, сверкающими на солнце бронзой. Рядом другой ремественник-оружейник показывает харалужные мечи, Ивору дали подержать в руках кривую половецкую саблю с узорчатой рукоятью, он любовно проводит перстом по голоменю[198], разглядывает прямоугольную гарду[199], округлое яблоко[200] по краю эфеса, черен[201] с насечками. Уже собирался Ивор расплатиться, по
