Лавардом в переяславских лесах, каким тощим, смешным и неуклюжим казался датчанин. И вот его нет среди живых! Сколько лет минуло? Пятнадцать! И сколько он прожил? Всего лет тридцать пять, где-то так. Молодой, жить бы да жить. Но мир наш жесток, кровав, преисполнен преступленьями. Не живут в нём люди по Божьим законам, убивают друг дружку, не щадят ближних своих!
Подумалось: а вот он сам, сын Олега? Тоже стал бы убивать, строить козни, окажись в таком положении, когда все – против всех?! Наверное, нет. Хотя… Многое здесь зависело бы от обстоятельств. Вот не стал же он убивать дядьку Ярослава и с тестем своим примирился, не разжёг гибельного междоусобья. Вот если бы был он силён, имел бы дружину намного больше и опытней киевской, тогда бы… Но убийство вот такое – мерзкое и по сути бессмысленное, ибо вызвало лишь новый виток противостояний, – этот путь не для него!
Ингеборг, подавив рыдания и понемногу успокоившись, представила Всеволоду-Кириллу девочек:
– Мои дочери. Кристина, Катарина. Старшая, Маргарита, осталась в Германии, в одном из женских монастырей. Пережидает грозу в спокойном месте. Сын, Владимир, только родился в феврале. Ещё сосёт мамкину грудь. По-датски его имя звучит как Вальдемар.
Показали Всеволоду-Кириллу крохотного младенца, дали подержать на руках. Агафья умильно заулыбалась.
– Будем молиться, чтобы твой сын, моя любимая сестрица, стал таким же умным и великим государем, каким был наш покойный дед Мономах. И чтобы достиг он вершин власти, и чтобы победил всех своих врагов! – заключила она.
– Дай-то Бог, – сухо промолвил Всеволод-Кирилл.
После, во время трапезы в гостиной палате княжеских хором, он прямо спросил Ингеборг:
– Как ты думаешь жить дальше? Будешь ждать вестей из Дании? Или выйдешь снова замуж?
– Нет, замуж я не пойду! – решительно заявила Ингеборг. – Я так сильно любила своего Кнуда! Нет, не хочу больше… Не смогу полюбить никого другого. Погощу немного у вас, потом отъеду в Новгород, к брату Всеволоду-Гавриилу. В Новгород быстрее приходят вести из Дании. Новгородские купцы ведут там торг, каждое лето не по разу снаряжают караваны судов.
– Надеешься на будущее? – осторожно спросил бывший тут же Игорь.
– Да. У моего Кнуда осталось немало доброхотов в Датской земле. Надеюсь на их помощь. Через купцов буду посылать им грамоты.
– Любили отца, полюбят и сына, – заметил Всеволод-Кирилл, задумчиво взирая куда-то в сторону.
Ингеборг внезапно снова разрыдалась. Агафья и Арсланбика принялись её успокаивать и утешать.
Всеволод-Кирилл сидел во главе стола хмурый, на душе у него скребли кошки. Думалось: сколь жесток и несовершенен наш мир! Вот был молодой парень, правил своим невеликим уделом, правил справедливо, честно, любил супругу свою, нарожал детей, жить бы дальше, так нет… Пал жертвой убийц! А у нас на Руси?! Ну, князей покуда не режут, яко курей, но всё же… Вспомнился давешний совет в киевских княжеских палатах и высылка полоцких владетелей в Ромею. А смерть Глеба Всеславича! А убийство Бесена! Немногим мы лучше этих Магнусов и Нильсов. Только изощрённей, хитрей, умней, а по сути – такие же жестокие в борьбе за власть, за столы! И он сам, сын Олега, такой же. Но иначе нельзя, иначе ты – не князь, не правитель! Это жестоко, но это так!
Отведя взгляд от женщин, посмотрел Всеволод-Кирилл на сына. Впервые за время трапезы он улыбнулся. Давно ли, как сейчас Вальдемар, лежал его Святослав завёрнутый в пелёнки, а нынче ему уже четырнадцать лет! Да, быстр бег времени! Вытянулся княжич в рост, уже почти с отца будет, покуда худ по-юношески, но уже первый пушок виден над губой. Скоро пора настанет стол ему давать! Теперь присутствует Святослав на всех княжеских советах, слушает внимательно речи бояр, вникает во все дела, учится. Так и он, Всеволод-Кирилл, когда-то сиживал на совете у покойного родителя.
Сын радовал старшего Ольговича. Смекалистый растёт паренёк. Даст Бог, продолжит дела отцовые в недалёком грядущем.
Ингеборг наконец успокоилась, перестала плакать. Женщины продолжили трапезу.
Наступил вечер, всё в княжеском тереме притихло. Гостьи отправились почивать, ушли в свои покои Игорь с Арсланбикой. Агафья заснула на пуховой постели, разбросав в стороны руки, рядом с ней поместилась маленькая Звенислава.
Всеволод-Кирилл тоже мыслил ложиться, когда в ворота княжьего двора вдруг постучался гонец от епископа Пантелеймона.
Встревоженный Всеволод-Кирилл принял посланца владыки в каморе на втором жиле.
Тускло горели на столе тонкие свечи.
Гонец сообщил:
– Клирик один, паломник, воротился из Царьграда в Болдину обитель. Принёс вести о полоцких князьях. Двое Рогволодовичей, Василий и Иван, уехали на войну с сарацинами, под город Мосул. Старый князь Давид почил в Бозе. И, княже Всеволод, ещё одно известие горькое. Ксения, сестра княгини Агафьи, такожде померла. Видел клирик наш её надгробье каменное с крестом и надписью. На одном из кладбищ в Царьграде похоронена она.
Выслушав горестную новость, Всеволод-Кирилл набожно перекрестился.
– Помилуй, Господи, душу её, – прошептал он в темноту.
В домовой церкви поставил он две свечки за упокой, после чего в эту ночь долго не мог уснуть, всё глядя в окно и замечая, как теплится огонёк в каморе на самом верху теремной башни, где жила старая Ариадна.
Глава 88
Княгиня Агафья металась по горнице и возмущённо кричала на Всеволода-Кирилла:
– Как вы могли на том княжеском снеме со своим Давидовичем молчать?! Ни слова в защиту нашей сестры не сказали! Сидели, как будто воды в рот набрали! И отец! Как так можно?! С родной дочерью!
Всеволод-Кирилл молчал, презрением светились его чёрные греческие глаза. Чуть прищурившись, с явным неодобрением слушал он гневавшуюся супругу. Бывшие здесь же Ингеборг и Миролюба заливались слезами. В углу горницы Ариадна и вдовая княгиня Федосья о чём-то тихо шептались.
«Раньше, когда отправил Мстислав Ксению в ссылку, так себя не вела. Ну, сказала пару слов укоризны, и только. А тут словно с цепи сорвалась», – думал князь о жене, недовольно кусая уста.
Оборвав сетования Агафьи, промолвил спокойным голосом:
– Если бы мы тогда воспротивились, тоже бы теперь или возле Мосула под стрелами арабскими обретались, или по соседству с твоей сестрой лежали.
Утихла немного Агафья, опустилась на лавку возле печи, приструнила Ингеборг и Миролюбу:
– Довольно вам слёзы лить! Соберусь, к отцу поеду! Всё ему выскажу!
– Крут отец твой! Может и в поруб тебя бросить! – заметила княгиня Федосья. – Остереглась бы, Агафьюшка!
– Ничего он мне не сделает! – решительно заявила Агафья, поднимаясь с лавки. – Заутре же и соберусь, велю возки закладывать.
– Я с тобой, – промолвила тихо Ингеборг.
– И я с вами, –
