бросилась целовать с радостным смехом. После обратила молодица внимание своё на Педиадита, смотрела на него немного свысока, как подобает замужней жёнке.
При виде Евфимии Андроник заметно оживился, стал рассказывать о Константинополе, его святынях и чудесах.
Евфимия слушала со вниманием, подперев кулачком румяную щёку. Ивор невольно залюбовался сестрой. Светленькая, немного скуластенькая, с ямочками на ланитах, долгими ресницами и отливающими озёрной синевой большими очами, вчерашняя девочка превратилась в настоящую красавицу. Ивор и узнавал, и не узнавал в сей прекрасноликой жёнке родную сестрёнку, которой ещё так недавно привозил из дальних поездок деревянные игрушки.
Меж тем Андроник Педиадит рассказывал:
– Есть в стольном граде статуя великого базилевса Юстиниана. На коне он, десницу простирает на восход, а в шуйце держит шар державный. В колонне Константина хранится секира Ноя. Ещё есть во граде трапеза, за которой Авраам вкушал хлеб со Святой Троицей, есть крест из лозы, которую посадил Ной после потопа, а ещё масличный сучок, принесённый голубицей в ковчег. Хранится в городе также кивот с манной небесной, медная труба иерихонского взятия, пояс пророка Илии, пелены Христовы. Сосудов златых в церквах и монастырях немерено. Да много чего. В монастыре Продрома есть волосы Богородицы – той святыне многие поклоняются. А ещё – посреди одного из форумов стоит Милий – столб путевой, от него отсчитывают стадии пути. Вёрсты, по-вашему.
– Чудно, – качнула в изумлении головой Евфимия. – Столько всякого дива на свете! Хотелось бы и мне побывать когда в Царьграде. Ныне не до того. Вот, – указала она перстом на свой живот. – Робёнка сожидаю. Будет у тя, Ивор, племянник али племянница.
– Вот как! – Ивор и удивился немного (хотя что ж тут удивительного), и подумал, что вот жизнь идёт, люди женятся, обзаводятся семьями, а у него сие не получилось. Вспоминал иной раз покойную Юдиту, но тотчас старался отбросить прочь мысли о своей неудавшейся жене. Дочь растёт, да отца видит нечасто, всё заботы, поездки дальние.
Позже, ближе к вечеру, когда прощались Ивор и грек с хлебосольными хозяевами, Евфимия отвела брата в сторонку и тихо сказала:
– Сей Андроник такой странный! Глядел на меня, будто пожирал очами своими чёрными! Ты ему скажи, намекни при случае: замужняя я жёнка, не девка какая блудная! Неча тако глядеть!
– Да что ты, сестрёнка! Он же… Всё он разумеет. Просто… краса твоя очаровала его. Да всякого ты очаруешь.
Сестра тихонько пихнула его кулачком в бок.
– Немочно тако! – прошептала она, но тут же добавила: – А вообще-то он парень видный, баской. И баит складно.
Засмеялась вдруг, чмокнула брата в щёку, побежала на крыльцо, издали махнула им на прощанье рукой.
…Наступили сумерки. Медленно угасало за спинами идущих к княжеским хоромам Ивору с Андроником дневное светило. Здесь было всё не так, как на юге, темнота наступала медленно, постепенно, для грека это было в диковинку, он вертел головой по сторонам с некоторым удивлением. Затем спросил Ивора:
– О чём вы тамо шептались с сестрой около ворот? Верно, обо мне вопрошала?
– Да нет, – Ивор усмехнулся. – Токмо вот приметила она, что ты с неё очей не сводил.
– Да от такой красы разве можно очи отвести! – ответил ему Педиадит и снова, в который раз горестно вздохнул.
«Не по тебе шапка!» – хотел сказать ему сын Дмитра, но смолчал. Понимал он, знал, что такое любовь, как трудно бывает одолеть страсть и сколь велика горечь разочарования.
Вспомнилась ему лихая разбойница Людомира, стало грустно на душе, с новой силой ощутил в душе Ивор своё одиночество.
Глава 85
Получив грамоты князя Юрия к Ольговичу, отправились послы черниговские в обратный путь. На первом же привале переоделся Ивор в скромный купеческий вотол, подпоясался кушаком и, попрощавшись с греком, круто повернул своего скакуна по дороге на полночь. Спешил он в Ростов, на встречу с боярином Рагуилом. О чём с ним говорить, знал и понимал твёрдо.
…Голубая гладь озера Неро очаровывала, панорама видного издали города, разноцветные ветрила ладей у причалов, тёмно-зелёная масса густого леса, убегающая вдаль, – всё это создавало впечатление некоей сказки. Сам Ростов, невеликий в сравнении с Черниговом и даже с Суздалем, казался игрушечным, лубочным, ненастоящим.
…Боярские слуги угостили Ивора вкусным малиновым квасом. После вышел к нему сам боярин Рагуил, сухой муж с узкой долгой бородой пегого цвета и пронзительным холодным взглядом серых, словно изучающих посланца князя Всеволода-Кирилла глаз. По лицу его от чела и до подбородка тянулся сизый сабельный шрам, на деснице не хватало двух перстов.
Когда уединились гость и хозяин в каморе наверху терема, боярин наконец спросил:
– С чем прибыл ко мне, добр молодец? Что тебе твой князь велел передать?
– Хочет князь Всеволод-Кирилл ведать, каковы намерения князя Юрия, отчего старший брат Мстислав не звал его ни в степь на половцев в поход, ни на полоцких князей?
Рагуил задумчиво покрутил перстом вислый ус, снова вперил в Ивора свой холодный взгляд, ответил:
–Давняя сия история, молодец. Когда помирал покойный князь Владимир Мономах, то завещал он Киев и все приднепровские волости сынам старшим, от первой жены своей, Гиды Гарольдовны, и их потомству. Нашему же князю Юрию и сынам еговым завещаны были Ростов с Суздалем. Ну, Юрий с сим не согласился и стал со Мстиславом переговоры вести, чтоб дал тот ему часть волостей на юге. Городец Остёрский допрежь[194] всего, крепость такая вельми удобная на границе между Черниговской и Переяславской землями. А после потребовал, чтоб по смерти Мстислава передали ему али сынам его и самый Переяславль. Ну, князь Мстислав Юрью отказал, и с той поры враждуют промеж собой единокровные братья. Тако вот, отроче. Чую, хотел бы Юрий рать начать, выступить супротив Мстислава, да силёнок покуда не достаёт. Окромя того, дядька еговый, Георгий Шимонович, муж вельми мудрый, отговорить сумел вскормленника своего от кровопролития. Вот тако и живём, молодец… Вроде и мирно, да, чуется, может во всякий миг полыхнуть. Не ведаю, что далее будет. Князь Юрий вельми властолюбив. Гневен бывает почасту. Вот и передай князю своему: копится ненависть промеж братьями и вырваться может наружу, коли случится на Руси какая перемена.
Ивор сухо поблагодарил боярина за рассказ. О многом творящемся в Мономаховом семействе ни он, ни Ольговичи доселе не знали. Думалось сыну Дмитра, что полученные от Рагуила сведения окажутся весьма важными для Всеволода-Кирилла.
Надо было Ивору спешить к Колтеску. Попрощавшись с боярином и его слугами, направил он коня в городской посад, откуда, огибая озеро, вела дорога на
