юг.
Был разгар дня, становилось жарко, постучался Ивор в одну из изб на пригорке, попросил попить.
Молодая жёнка в цветастом платье, с медным монистом на шее открыла пред ним калитку. Из сотен узнал бы Ивор этот овал лица, эти лихие разбойничьи глаза, эту походку.
– Людомира! – только и вымолвил он, застыв в оцепенении.
Молодица, видно, тоже смутилась от неожиданности.
– Ты, Ивор? – прошелестели ярко накрашенные пурпуром уста. – Вот так встреча! Как ты здесь? Как меня сыскал?
Вот они уже сидят на гульбище добротного бревенчатого дома в два яруса, и Людомира повествует сыну Дмитра о своей жизни:
– Я, отроче, когда вы меня отпустили и коня дали, приехала сперва во Владимир. Нанялась к одному боярину в услужение. Шитьём занималась, щи варила. Крестилась в соборе Успенском в Суздале. Потом надоело мне всё енто. Ушла сюда, в Ростов. В корчме яства готовила, тем и жила два лета. Потом замуж вышла за одного мужика доброго. Ремественник, в кузне работает. Родила троих чад. Сын, Андрейка, две дочки, Полина и Прасковья. Живу отныне за мужем, яко за стеной каменной. Тебя иной раз вспоминала. Благодарна тебе вельми. И от насильника того, Ольговича Глеба, спас меня, и опосля, вместях с сотником Петром, отпустил, не стал в полон брать. Ещё и конём одарил. Тот конь до сей поры нам служит, когда куда отъехать надобность бывает. Вон, на конюшне стоит.
Расцвела, расплескалась красотой Людомира, с годами она, казалось Ивору, только похорошела. Несмотря на роды, сохранила она тонкий стан, такой же, как раньше, и вся будто сияла, светилась от семейного счастья и радовалась жизни своей. В прошлом остались лихие дела, обрела жёнка покой и семью.
Коротко поведал ей Ивор о своей жизни, о службе, о новых волостях.
Сказала ему Людомира на прощанье:
– Ты не кручинься. Обретёшь ты счастье своё на белом свете. Ты токмо верь и ищи, не проходи мимо его.
«Верь и ищи. Она права, права во всём!» – стучало в голове сына Дмитра. Становилось грустно, но в то же время теплилась где-то в глубинах души его надежда.
Людомира, нахмурив чело, добавила:
– Прощай, отроче. – И тотчас спохватилась: – Да ты уж не отрок. Боярин. Ещё скажу: Ольговичам не верую я. Волки они затаившиеся. Мыслю, зря ты к им на службу перешёл.
Слова женщины запали Ивору в душу. Когда спешил он к Колтеску, подгоняя боднями резвого скакуна, думалось:
«Может, она верно сказала про Ольговичей? Жёнка чует сердцем, а сердце редко обманывает».
Постепенно отвлёкся молодой боярин от сомнений и переживаний. Когда впереди показались берега Оки, а за ними дубовые стены Колтеска, сын Дмитра приостановил бег коня.
Кажется, он справился с порученным делом. По сухим устам пробежала усталая улыбка.
Глава 86
Ещё будучи на крестинах новорождённой Звениславы, княгиня Елена Аланская услыхала от Агафьиных челядинок о некой знахарке-ведунице, живущей где-то близ Чернигова в глухом лесу. Стала расспрашивать, и тогда Миролюба, мамка Агафьи, привела её к старенькой кормилице Всеволода-Кирилла, гречанке Ариадне.
Ей откровенно поведала аланка о своей беде:
– Не могу никак ребёнка зачать. Уж столько лет живём с князем Ярополком, но не выходит ничего. Может, ты что посоветуешь, женщина добрая? Говорят, есть одна волхвица…
Княгиня не договорила и внезапно разрыдалась, закрыв руками лицо.
Ариадна пошамкала беззубым ртом, недовольно насупилась, помолчала задумчиво. Затем изрекла:
– Сама знать должна: грех – к таким, как эта ведьма, обращаться. Но… если надобно вельми, отведу тебя к ней.
Единожды поздним вечером отправились две женщины, старая и молодая, за город. Там ждала их заранее подготовленная крытая рядном телега. Ариадна сама взялась править лошадьми. Миновали они Болдины горы, отвернули в сторону от Десны, углубились в чащу густого елового леса, тянущегося по обоим берегам Белоуса. Здесь когда-то, в молодые годы, покойный Мономах учинял ловы. Одолевал огромного тура, рубился с волками, стрелял в дикого кабана. Много с той поры прошло времени, нынешние владетели Чернигова охотой так увлечены не были, да и зверей здесь после бурных Мономаховых ловов изрядно поубавилось.
Ариадна остановила телегу, подала Елене знак своей сухой, искривлённой хираргой[195] рукой.
Подобрав долгий подол свиты, аланка спустилась на землю. Какое-то время, короткое, но показавшееся молодой княгине ужасно долгим, следовали они по узкой лесной тропинке. Сгущались сумерки, когда постучалась гречанка посохом в дощатую дверь утлой полуземлянки.
– Кто ты еси? Что надоть? – раздался неприятный злой голос.
– Пусти, Чёрная. Се я, Ариадна. Привела к тебе.
Со скрипом отворилась дверь. Зашли они в освещённое лучиной крохотное жилище. Полная невысокая женщина в тёмном плате на голове возилась возле печи с какими-то травами. Ариадна подошла к ней и о чём-то долго шептала. Затем женщина, которую кормилица Ольговича назвала Чёрной, велела Елене раздеться и лечь на скамью возле печи.
Долго осматривала она её, ощупывала, потом велела одеваться. Снова пошептавшись с Ариадной, волхвица наконец изрекла:
– Ты, княгиня Елена, вполне здорова и сможешь родить. Не в тебе тут дело, но в твоём супруге. Видать, он не может детей иметь.
– И не он такой один, – добавила, зло раздувая ноздри своего горбатого носа, Ариадна. – Проклятье на них, сынах Мономаховых. Не на всех, на троих. Был Изяслав, погиб бездетным, потом Роман. И вот третий, супруг твой, князь Ярополк. Что за проклятье, кто на них его наложил, не ведаю. Но ты рожать бы могла.
Ведьма скрипучим голосом сообщила:
– Я про то проклятье ведаю. Мономах когда погубил старейшину вятичей Ходоту и сына его, тогда волхвица, сестра Ходотова, и провещала: «Не будет отрасли от троих сынов у убивца сего, в багрянец облачённого». Не ведала, что у Мономаха сыновей не трое, но аж восемь от двух жён.
…Воротились Ариадна с Еленой обратно в хоромы княжеские. И сказала Ариадна, посоветовала княгине:
– Сама разумеешь, что делать тебе. Если хочешь ребёнка, грех сотворишь.
Сперва и думать не могла аланка о таком грехе. Но когда смотрела, как счастливая Агафья прижимала к груди маленькую Звениславу, завистью исходила:
«И я такожде хочу! Хочу сильнее всего на свете!»
Стучало глухими толчками сердце в груди.
Возвратилась княгиня Елена в Переяславль, и стала она думать, как и что ей теперь делать.
Долгие часы простаивала она на молитве в соборе, плакала, страшно становилось. Домочадцы недоумевали: доселе исполненная веселья, любительница лихих скачек, охот, ратных утех молодая аланка вдруг стала замкнутой, ходила в тёмных одеждах, отстранялась от прежних подруг-боярынь.
После стала она размышлять: с кем, как?
Осенью, когда князь Ярополк выехал на
