Пэди так глянул на него, что юнец поскорее нырнул в толпу.
— То они просят, чтобы ты вышел и напряг руки и ноги, а они, мол, пощупают твои мышцы и убедятся, как здорово будет выглядеть Корнелль на поле, то секунду спустя они требуют, чтобы ты вел себя как миссионер какой-то, — с горечью заметил Пэди.
— Просто как в Армии, — сказал Мак-Клауд.
Слова эти напомнили доктору Роузберри о письме и просьбе декана, с которыми он познакомился в своем кабинете, и он похлопал по внутреннему карману, чтобы удостовериться, что бумаги все еще там.
— Точно, как в Армии, — сказал Пэди, — только, без пенсии за выслугу лет.
— Вот именно, ты отдаешь лучшие свои годы какому-то колледжу, а как же они, черт бы их побрал, относятся к тебе, когда ты сходишь со сцены? Выставляют тебя прямехонько в кррахи. И вались ты ко всем чертям.
— Возьми хотя бы Куско, — сказал Пэди.
— Погиб парень за славный добрый Рутгерс, а что досталось его вдове?
— Ничего! Ничего не досталось, кроме спортивного халата с большим «Р» на нем, который она может использовать в качестве одеяла, да еще правительственная пенсия.
— Ему нужно было откладывать деньги! — сказал доктор Роузберри. — Он получал больше президента колледжа. Каким же это образом он оказался таким бедным? Кто в этом виноват?
Пэди и Мак-Клауд поглядели на свои большие руки и нервно заерзали на своих стульях. Оба они в свои лучшие годы получали столько же, сколько покойный Бадди Куско, который действительно погиб, защищая честь Рутгерса. Но оба они сидели на мели, вечно сидели на мели, хотя в свое время они построили себе стильные загородные домики на плоскогорье Кайюга, каждые полгода покупали новые машины, великолепно одевались.
— Вот в том-то и дело, — жалобно сказал Мак-Клауд. — Спортсмен обязан поддерживать свой авторитет. Ясно, все считают, что спортсмен выколачивает массу денег, и это действительно так выглядит, да только на бумаге. Но люди всегда думают, что денег у него куры не клюют: Вот он и позволяет себе шикануть.
Пэди только кивнул в знак согласия.
— За кого выпьем? — риторически вопросил он. — За трудную жизнь спортсмена?
— За Корнелль, — сказал Мак-Клауд.
— И пропади он пропадом! — сказал Пэди. Он выпил и с удовлетворением откинулся на спинку.
Бак Юнг, высокий, массивный и застенчивый, появился в дверях и оглядывал сидящих в зале. Доктор Роузберри сорвался с места и, оставив Пэди и Мак-Клауда, бросился к юноше, приветливо махая рукой.
— Баки, мой мальчик!
— Док.
Казалось, что Бак немного стесняется того, что его видят рядом с тренером, и оглядывался по сторонам в надежде отыскать свободную кабинку. Он вел себя так, будто у него назначено свидание с торговцами наркотиками, и в какой-то степени, как с удовольствием подумал доктор Роузберри, так оно и было.
— Бак, я не хочу понапрасну тратить слов, потому что у нас не так-то уж много времени. Подобное предложение не может повиснуть в воздухе на много дней. Боюсь, что решать нужно не позднее сегодняшнего дня. Все зависит от выпускников, — солгал он.
— Угу, — сказал Бак.
— Я готов предложить тебе тридцать тысяч, Бак, это получается по шесть сотен в неделю в течение всего года, начиная с завтрашнего дня. Что ты на это скажешь?
У Юнга задвигался кадык. Он откашлялся.
— Каждую неделю? — слабым голосом осведомился он.
— Видишь, как высоко мы тебя ценим, мой мальчик. Ох, смотри, не прогадай.
— А я смогу продолжать учиться? Дадите ли вы мне время для посещения лекций и занятий?
— Ну, знаешь ли, на этот счет имеется очень строгая инструкция. Ты не можешь играть в футбольной команде колледжа и одновременно с этим посещать занятия. Было время — пытались это совмещать, да только ничего хорошего из этого не получилось.
Толстыми пальцами Бак взъерошил волосы.
— Господи, ей-богу, я и сам не знаю, что сказать. Это очень большие деньги, но мои родные будут страшно удивлены и расстроены. Я хочу сказать…
— Я ведь не ради себя уговариваю тебя, Бак! Подумай о своих товарищах по колледжу. Неужели ты хочешь, чтобы они в этом году проиграли?
— Нет, конечно, — пробормотал тот.
— Тридцать пять тысяч. Бак.
— Господи, но…
— Я слышал каждое ваше слово, — проговорил вдруг рыжий молодой человек. Он пил не бенедиктин или адскую воду, вместо этого он расплескал по столу виски с содовой, усаживаясь без приглашения рядом с Баком лицом к доктору Роузберри. Из-за расстегнутого воротника его рубашки явственно выглядывала красная безрукавка Лужка.
— Я все слышал, — сказал он и мрачно опустил руку на плечо Бака. — И вот ты оказался на распутье, мой мальчик. Теперь не так уж много осталось распутий для людей. Ничего не осталось, кроме прямого пути с утесами по обочинам.
— Да кто вы такой, черт побери? — раздраженно проговорил доктор Роузберри.
— Доктор, не забывайте, доктор Эдмунд Л.Гаррисон, Заводы Итака. Называй меня Эд или гони пять долларов.
— Уйдем от этого пьяницы, — сказал доктор Рбузберри.
Гаррисон грохнул кулаком по столу.
— Выслушайте меня! — он обращался только к Баку, загораживая ему выход. — Достопочтенный доктор Роузберри представляет здесь один путь, а я — второй. Я — это ты, если ты будешь продолжать свои занятия и протянешь еще пять лет.
Глаза его были полузакрыты, он был пьян до того, что, казалось, готов был вот-вот разразиться слезами, настолько сильно в нем взыграло стремление относиться ко всем с любовью и заботой.
— Если ты хороший человек и при этом думающий, — сказал он, отбитые на стадионе почки не причинят тебе такой боли, как жизнь инженера и управляющего. При такой жизни, уж можешь мне поверить, люди, думающие и чувствующие, готовые признать за другими право на странности, умирают тысячами смертей.
Доктор Роузберри откинулся на спинку скамьи, скрестив руки на своем плоском и мускулистом животе. Разговор ему начинал все больше и больше нравиться. Он понимал, что найми он профессионального актера для обработки Бака, тот бы содрал с него баснословную сумму — за такую сценку, которую сейчас совершенно бесплатно разыгрывает доктор Гаррисон.
— Лучший человек из всех, кого я видел на Лужке…
— На Лужке? — благоговейно переспросил Бак.
— Да, на Лужке, — сказал Гаррисон, — где люди, идущие во главе процессии цивилизации, демонстрируют на личном примере, что их умственные способности остались на уровне десятилетнего возраста и что они к тому же не имеют ни малейшего понятия о том, что творят они с миром.
— Они распахивают двери перед процессией! — горячо возразил Бак, шокированный этим разговором, так явно отдающим саботажем, пытаясь подыскать наиболее веские аргументы, подобающие хорошему гражданину. Эту звучную фразу он услышал на вводной лекции, когда вновь поступающих знакомили с программой обучения, лекции, на которой наиболее запомнившимся ему Докладчиком был доктор Кронер.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
