Неожиданно окно, подле которого Пол проделывал свои пируэты, распахнулось, и в щель просунулось лицо Финнерти.
— Пол!
— Да, Эд?
— Теперь ты на нашей стороне!
«Сюита здания 58» неожиданно оборвалась, и опустился черный занавес, отгораживая Пола ото всего, кроме Финнерти.
— Ммм?… — сказал Пол.
— Теперь ты с нами, — сказал Финнерти. — Раз ты не с ними, значит, ты с нами.
Теперь у Пола разболелась голова и губы сразу же пересохли. Он открыл глаза и увидел Финнерти, вернее, его лицо, огромное и деформированное из-за того, что было вплотную придвинуто к его лицу.
— С кем? Кто это вы?
— Общество Заколдованных Рубашек.
— Ах, с ними. А что они задумали, Эд? — сонно спросил Пол. Он лежал на матрасе, это ему было ясно, в каком-то помещении с таким плотным и влажным воздухом, точно на него сверху давила какая-то масса. — Так что же они думают, Эд?
— Что мир должен быть возвращен людям.
— Это уж во всяком случае, — сказал Пол, сделав попытку кивнуть. Только мускулы его очень вяло подчинялись нервам, а его воля, в свою очередь, была очень вялой и недейственной.
— Люди должны заполучить его обратно.
— И ты нам в этом поможешь.
— Угу, — пробормотал Пол. Он ко всему сейчас относился с исключительной терпимостью, под влиянием наркоза он был преисполнен восхищения и доброжелательного отношения ко всем людям, имеющим убеждения, людям с воинственным духом. Совершенно очевидно, что никаких немедленных действий от него и не ожидали. И Финнерти снова начал расплываться. Пол снова продолжал свой танец в здании 58, бог знает зачем, не вполне уверенный в том, что где-то здесь есть зрители, способные оценить по достоинству его выступление.
— Что ты думаешь? — донеслись до него слова Финнерти.
— Он отлично справится, — услышал Пол и распознал голос Лэшера.
— Что такое Заколдованная Рубашка? — выговорил Пол непослушными губами.
— К исходу девятнадцатого столетия, — сказал Лэшер, — новое религиозное течение широко распространилось среди индейцев, населявших эту страну, док.
— Колдовские танцы, помнишь, Пол?
— Белые люди нарушали свои обещания одно за другим, они перебили большую часть дичи, отобрали большую часть земель у индейцев и каждый раз жестоко разбивали их в бою, когда те пытались оказать какое-либо сопротивление, — сказал Лэшер.
— Бедные индейчики, — пробормотал Пол.
— Это очень серьезно, — сказал Финнерти. — Слушай внимательно, что тебе говорят.
— Без земли, без дичи, без возможности защитить себя, — сказал Лэшер, — индейцы вдруг обнаружили, что все то, из-за чего они гордились собой, все то, что наполняло их сознанием собственной значимости, все то, в чем они находили оправдание своего собственного существования, — все это либо ускользало, либо уже ускользнуло у них из рук. Великим охотникам не на что было охотиться. Великие воины не возвращались к своим очагам после атаки на оснащенные многозарядными винтовками позиции. Великим вождям некуда было вести свой народ, разве что на верную смерть или в глушь лесов и пустынь. Великие религиозные вожди уже не брались более утверждать, что старая религия приведет их к победе и изобилию.
Пол, очень впечатлительный под действием наркотика, глубоко был опечален несчастиями, выпавшими на долю краснокожих.
— Господи!
— Для индейцев мир изменился самым радикальным образом, сказал Лэшер. — Он стал теперь миром белых людей, и места в этом мире белых индейцам не было. В этом измененном мире невозможно было сохранить значение старых индейских ценностей. Единственное, что оставалось им, — это превратиться в белых людей второго сорта, иначе говоря — в слуг белых людей.
— Либо дать последний бой, отстаивая весь свой старый уклад, мрачно вставил Финнерти.
— И религиозное течение колдовских танцев, — сказал Лэшер, как раз и было это последней, отчаянной попыткой защитить старый уклад. Появились мессии, которые всегда готовы появиться, и стали прославлять новые магические средства, которые могли бы вернуть дичь, старый уклад, старые основы бытия. Появились новые ритуалы и новые песни, которые призваны были изгнать белых людей магическими заклинаниями. А некоторые из наиболее воинственных племен, сохранивших еще немного сил для борьбы, придали этому общему течению свое собственное направление — Движение Заколдованных Рубашек.
— Ого, — сказал Пол.
— В последнюю схватку они решили ринуться верхом, — сказал Лэшер, — в заколдованных рубашках, сквозь которые не смогут пройти пули белых людей.
— Люк! Эй, Люк! — крикнул вдруг Финнерти. — Прекрати-ка на минутку гримасничать и зайди сюда.
Пол услышал шаги, шлепающие по влажному полу. Он открыл глаза и увидел Люка Люббока, который стоял у его постели в белой рубашке, имитирующей рубашку из бизоньей шкуры, украшенной стилизованными изображениями птиц и бизонов, вышитых тонкой проволокой в яркой изоляции. Черты его лица отражали трагический стоицизм лишенного всего на свете краснокожего.
— Уг, — по-индейски приветствовал его Пол.
— Уг, — сказал Люк, не раздумывая ни минуты, с головой уйдя в свою новую роль.
— Это совсем не шутки, Пол, — заметил Финнерти.
— Для него все на свете шутки, пока не прошло действие наркоза, — пояснил Лэшер.
— Следовательно, Люк полагает, что теперь он неуязвим для пуль? — спросил Пол.
— Это только ради символики, — сказал Финнерти. — Неужели ты до сих пор этого не понял?
— Я так и полагал, — пробормотал Пол сонно. — Конечно. Можешь быть уверен. Я так полагаю.
— А что же это за символика, по-твоему? — спросил Финнерти.
— Люк Люббок хочет получить обратно своих бизонов.
— Пол, да приди же, наконец, в себя, стряхни с себя все это! сказал Финнерти.
— Ладно, осел.
— Неужто вам не понятно, доктор? — сказал Лэшер. — Машины практически для всех и каждого превратились сейчас в то, чем были белые люди для индейцев. И люди вдруг обнаруживают, что все большее и большее количество прежних ценностей уже не годится для жизни, потому что машины именно таким образом изменяют мир. И у людей нет иного выбора, как превратиться самим во второстепенные машины или стать слугами этих машин.
— Господи, помоги нам, — сказал Пол, — но только я не знаю этого вашего Общества Заколдованных Рубашек — ведь оно выглядит как-то по-детски, не правда ли? Все эти переодевания и…
— Конечно, по-детски. Настолько по-детски, насколько по-детски выглядит вообще любая форма, — сказал Лэшер.
— Мы совсем и не отрицаем, что это выглядит по-детски. Но в то же самое время мы понимаем, что нам и надлежит выглядеть немножечко по-детски, чтобы завоевать такое огромное количество последователей, какое нам необходимо.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
