Джакомо высвободил руку, встал.
— Для таких суждений ты знаешь слишком немногих.
— Что ты написал родителям? — спросила я.
— Они знают, что я жив. И всегда знали. Но им плевать.
— А дом у тебя откуда?
— Традиционный семейный подарок на совершеннолетие. Девочкам всегда дарили бриллиантовые серьги, а сыновьям — маленький холостяцкий домик или квартиру. Но до сих пор я там не жил ни разу, только хранил кое-что из вещей. Для меня это всегда был склад, а не дом.
Джакомо резко мотнул головой, стряхивая воспоминая.
— Идём, — сказал он нам. — Опаздывать на встречу с клиентом нельзя.
Миденвен торопливо кивнул. Верхушки ушей у хелефайи обвисли, тревожно подрагивают, давние боль и обида Джакомо близки ему как собственные. Но мочки приподнялись, в глубине души Миденвен его неладам с родителями только обрадовался.
Я удивилась. Привязанность хелефайи к Джакомо всегда казалась мне искренней и чистой, такой, что не оставляет места для злорадства. Но не зря говорят, что любая людская душа — потёмки. В том числе и хелефайская.
* * *
Мишель де Фокон — высокий красавец с очень светлой, но не бледной кожей, и бархатистыми серыми глазами, импозантно одет по последней ремнийской моде — налил Миденвену и Джакомо по чашке кофе. Сервиз старинный, примерно восемнадцатого столетия, стенки у чашечек тонкие, как бумага. Секретарь поставил на стол плетёнку с печеньем.
— Съешьте хотя бы одну штучку, — сказал Фокон Джакомо. — Тогда ваша кровь станет для жителей квартала запретной вдвойне.
Джакомо торопливо схватил печенюшку, но тут же с недоверием глянул на Фокона и спросил:
— Почему?
Вампир объяснил соответствующий пункт Алого закона.
Джакомо хотел было положить печенье в рот, но отдёрнул руку.
— Повелитель Мишель, — медленно сказал он, — ведь тогда получается, что вампиры не могут брать кровь тех человеков, которые сами будут рады стать донорами — друзей, родственников, собратьев по оружию?
— Да, — ответил Фокон.
— Но это глупо! Зачем ходить на Охоту, когда полно тех, кто сам хочет поделиться с вами Жизнью?
— Это закон крови. Как и все изначальные правила, его устанавливали не Источники жизни и, тем более, не вампиры.
От изумления и без того огромные глаза Миденвена распахнулись едва ли не во всё лицо, растерянно дёрнулись верхушки ушей.
— Такого не может быть! — воскликнул он. — Нет. Повелитель Мишель, словохранители вас обманули, когда рассказывали об истории вашего народа! Это не закон крови. Ведь изначальные правила установили Предрешатели. Они мудры и добры. Всесовершеннейшие не могли сделать такой запрет законом. Наказанием — да, возможно. Но только не законом! Великие Учителя иногда бывают слишком строги со своими детьми, но это всего лишь наказание, а не правило. Его можно отменить. Если ваш народ попросит Сотворителей о прощении, они обязательно отменят этот запрет. Вас простят и освободят!
Фокон досадливо вздохнул.
— Виальниен-шен, в триста пятьдесят семь лет нельзя быть таким… наивным. Вы прекрасно знаете, что вампиры были сотворены вместе со своей Жаждой. А если так, то одновременно были и сотворены законы для её регулирования.
Миденвен теребил прядь волос. Пальцы дрожали. Уши обвисли, а в глазах блестели слёзы. От истинного облика Тройственной Триады их первосотворенец увидел лишь краешек, но даже такая малость оказалась сильнейшим потрясением.
— Если позволите, повелитель Мишель, — сказала я, — мы пойдём. Все детали обговорены, к работе синьор Сальватори приступает завтра. Не будем больше отнимать ваше время.
— Печенье-то съешьте, синьор Сальватори, — сказал Фокон.
— Нет, — твёрдо ответил Джакомо.
— Вы боитесь нас. А это станет надёжной защитой.
— Нет. Такая защита мне не нужна. А страх… Как-нибудь справлюсь и с ним.
— Если Виальниен-шену угодно, то он может сопровождать вас и по праву телохранителя взять с собой любое оружие.
Джакомо отрицательно покачал головой.
— С этим я должен справится только сам.
Миденвен обиженно дёрнул верхушками ушей, но ничего не сказал. Джакомо попрощался с Фоконом.
На основицу мы тоже возвращались пешком.
— В воскресенье отец приезжает в город, — сказал Миденвен. — Он хочет посмотреть большой мир. Для начала хотя бы дом, где я живу, пройтись по улице. Она ведь тихая и старомодная, особых трудностей быть не должно. Только я с таксистами связываться не хочу. Джакомо, ты не мог бы встретить нас у щели? Аренду машины я оплачу.
— Конечно.
— Да ты не волнуйся, — Миденвен взял Джакомо под руку, улыбнулся. — Мой отец совсем не такой, как все те Перворождённые, которых ты видел. Он другой. Отец работает в бесплатной больнице для бедных в приграничье, это десятикилометровая нейтральная зона вокруг входа в нычку. В больницу приходят разные люди — человеки, эстрансанги, стихийники… Отец одинаково приветлив со всеми. По-настоящему приветлив, искренне. Для него все люди одинаковые, а всё это деление на ступени и касты он всегда презирал и презирает. Прежде я стыдился его простоты, в Виальниене такое поведение очень многим не нравится. Теперь понимаю, насколько прав отец и неправы все остальные.
Миденвен быстро взглянул на Джакомо и сказал:
— Ты ни о чём не беспокойся, вы очень легко сумеете поладить.
Суть затеи ушастого интригана стала понятна до полной однозначности. Под наскоро выдуманным предлогом я отправила Джакомо в мелочную лавку за покупками.
— Даже и не пытайся, — сказала я Миденвену. — У него есть собственная семья. В своих отношениях с отцом Джакомо сумеет разобраться и без твоей помощи. У тебя нет права разрывать его семейные узы.
Миденвен упрямо и зло растопырил уши.
— Все узы давно разорваны. Его старик сам отказался от сына! А мой отец будет только рад, если Джакомо войдёт в нашу семью, станет моим братом и его сыном. Отец никогда его не обидит так, как обидел тот недоумок. Никогда не предаст, как предал он.
— Вы всё уже обсудили и решили?
— Да, — кивнул Миденвен. — Я обо всём написал отцу ещё до суда, когда вы с Каварли летали в Прагу. Эльфы частенько выходят на основицу, я передал с ними письмо в Виальниен. Отец ответил в тот же день. Он сомневался, что Джакомо захочет принять мой вассалитет. И предложил другое решение. Я не знаю, как отец догадался, что у него нет семьи. Но теперь Джакомо будет настоящим ар-Даллиганом, моим братом. Больше никто и никогда не назовёт его обезьяньим отродьем. Отец хотел приехать сразу после суда, но тогда я не осмеливался думать о Джакомо как о друге и брате. Мне потребовалось время, чтобы понять — для таких людей, как он, все эти вассально-сюзеренские традиции и глупы, и невозможны.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
