Мария потеряла покой. Обязанности свои на работе она по-прежнему исполняла исправно, но делала все автоматически.
…Шоферы такси возят много разного народа, поэтому и знают много, и вскоре в парке стало известно, что старик Дембович, у которого квартировал Зароков, страдал болезнью сердца, пить ему совсем было нельзя, а он, старый дурень, царствие ему небесное, то ли с горя, то ли на радостях напился и сгорел в собственном доме по глупости.
Все сочувствовали Марии, все с горечью замечали, что она тает на глазах. И никто пока не догадывался, что она беременна. Михаилу сказать об этом она не успела.
Гораздо позже, перебирая в памяти встречи и разговоры с Михаилом, она поняла, что он был с нею не таким беспредельно откровенным и правдивым, как ей казалось. Взять хотя бы квартиру. Он уверял, что живет на окраине, в страшно плохих условиях, даже стыдно пригласить в гости, а сам, оказывается, жил и не на окраине, и, как видно, не в развалюшке.
Глава VII ДОПРОС НА ДЕТЕКТОРЕ
Долговязый Франц и Павел сидели на скамье в дальнем конце сада и разговаривали, поглядывая на небо. Облака густели, белый цвет быстро сменялся свинцовым, а с севера, от моря, наплывали чугунно-темные клубящиеся тучи. Собиралась гроза, но духоты не ощущалось, воздух был свежий, как ранним утром.
Поговорив о разных разностях, они в конце концов остановились на дежурной теме, которая с момента первого их знакомства больше всего интересовала Павла. Павел любил послушать о городе, который недалеко отсюда, о городской жизни. Франц рассказал об одной из своих прошлых вылазок, и, как всегда, Павел отметил, что по части развлечений уравновешенный Франц не проявлял особой фантазии. Развлекался и тратил деньги он самым примитивным образом. Но сегодня садовник внес новую деталь — он рассказал о встрече с друзьями по плену, серьезными людьми, которые, может быть, и не коммунисты, но честные ребята и настроены критически. Иронизируют по поводу нынешнего процветания и ругают политику правительства. Франц упомянул о них как бы мимоходом, безразлично, и Павел отнесся к этому упоминанию соответственно.
Начал накрапывать мелкий дождик, потом в листьях яблонь и кустов прошуршали первые тяжелые капли, словно небо пристреливалось. На минуту наступила тишина, дождь совсем прекратился, и вдруг хлынул сплошной ливень. Пока Франц и Павел добежали до дома, оба успели промокнуть насквозь.
Павел хотел подняться к себе, сменить рубаху, но тут возле ворот остановился автомобиль, калитка распахнулась, и на дорожке появился толстяк Александр. Он шел так, будто никакого дождя и в помине не было. Вельветовая курточка сразу потемнела у него на плечах.
Войдя на крыльцо, он плотно провел ладонью по своим светлым, коротко остриженным волосам, стряхнул с руки воду. Улыбнувшись и не поздоровавшись, сказал Павлу:
— А я за вами, молодой человек. Поедем.
— Сейчас другую рубашку надену.
— Да ничего, дождь теплый, не простудитесь. Нас ждут.
Павел слегка удивился такой спешке — не опаздывают же они к поезду, который отходит через пять минут! Но не стал спорить. Только заметил, вспомнив, как аккуратный Себастьян позаботился постелить коврик на заднее сиденье своей машины в то утро, когда встречал перемазанных в крови Павла и Леонида Круга:
— Не испорчу машину?
— Ничего, высохнет.
Они ехали тем же маршрутом, но остановились у другой виллы. Александр провел Павла по коридору и распахнул перед ним белую дверь. Они вошли в комнату, похожую не то на лабораторию, не то на врачебный кабинет. За белым столиком у окна сидел человек в белом халате и черной атласной шапочке, лет пятидесяти, худощавый, с нездоровым цветом лица, в очках с дымчатыми стеклами.
— Он не знает, зачем его привезли? — спросил врач по-немецки у Александра. Но глядел при этом на Павла.
У Павла мгновенно возникло уже хорошо знакомое ощущение, что уши онемели и что это заметно со стороны. Он непонимающе посмотрел на Александра, затем на врача.
— Я ничего не говорил, — ответил Александр. И по-русски сказал Павлу: — Это доктор, он займется вами. Раздевайтесь до пояса.
Врач воткнул себе в уши трубочки фонендоскопа, поманил Павла поближе и, приложив холодную целлулоидную мембрану ему к груди, стал слушать сердце.
— Поговорите с ним, — сказал он.
Александр по привычке присел на подоконник и спросил у Павла:
— У вас как вообще здоровье?
— Не жалуюсь.
— Спортом занимались?
— По роду занятий обязан быть в форме.
— Да, ведь вам приходилось бегать… — Александр имел в виду побег из тюрьмы. — А эту борьбу… как она называется… самбо знаете?
Это был не такой уж простой вопрос, хотя звучал вполне невинно.
— Самбо — ерунда… В тюрьме можно научиться кое-чему почище.
— А по-немецки так и не научились?
Мембрана фонендоскопа, как показалось Павлу, прижалась чуть плотнее. Павел развел руками.
— Warum? — спросил Александр.
Павел не колебался. Он решил покончить с этим вопросом просто и надежно. И ответил по-немецки:
— Darum.
— А все-таки учились? — Александр рассмеялся.
— В школе у нас был немецкий. Но я его не любил. С немецкого урока ребята смывались на стадион, играли в футбол. А потом старуха немка все равно выводила нам тройки. Чтобы не портить школьный процент успеваемости.
— А больше никакого языка не учили?
— А что, я похож на бывшего студента? — поинтересовался Павел.
— Но все же…
— Genug, — сказал врач.
Он взял Павла за руку, подвел к столу у противоположной стены, на котором стоял пластмассовый ящик, формой и величиной похожий на чехол для пишущей машинки с широкой кареткой. По дороге врач взял легкое кресло с плетеной спинкой и длинными подлокотниками, стоявшее посреди кабинета.
Щелкнув запором, врач снял пластмассовый чехол. Под ним оказался какой-то аппарат с рукоятками на передней стенке. На верхней крышке во всю длину был сделан вырез, и в нем виден валик, похожий на скалку для теста. От аппарата отходило три пары разноцветных проводов. Над валиком на одинаковых расстояниях друг от друга краснели длинные клювики трех самописцев. Из стоявшего рядом плоского ящичка врач достал толстую гофрированную трубку, напоминавшую противогазную, и другую трубку — тоньше первой и гладкую, затем два металлических зажима, похожих на разомкнутые браслеты, и две подушечки из пористой резины.
— Вы знаете, что это такое? — спросил Павла Александр, кивнув на прибор.
— Похоже на рацию, — сказал Павел.
— Это полиграф, в просторечии называется детектором лжи. У вас в Советском Союзе много писали по поводу этой машины. Никогда не приходилось слышать?
