— Если даже принять без сомнений, что теперь контрразведка неминуемо выйдет на нас с вами, нет смысла заранее отпевать себя. Чему быть, того не миновать, и чтобы поберечь нервы для допросов, не надо давать волю собственному воображению.
— Вы говорите со мной, как с мальчишкой, — раздраженно заметил Дембович.
— А у вас и голос дрожит, дорогой мой Дембович, — как будто даже с удовлетворением сказал Михаил. — Распустили себя.
Он закурил папиросу, сел на кровать. Дембович, не мигая, глядел широко открытыми глазами в одну точку, куда-то за окно.
Михаил переменил тон:
— Скажите, Ян Евгеньич, там, где вы брали путевки в дом отдыха, вашу фамилию знают?
Дембович ответил не сразу. Резкий переход от общего к частному был ему труден.
— Я же писал заявление, чтобы мне их дали, — наконец произнес он.
— По номерам путевок быстро можно установить, кому они первоначально выданы? — был следующий вопрос.
— Совершенные пустяки, — устало отвечал Дембович.
Оба понимали, что могло произойти одно из трех возможных. Павел и Круг схвачены ночью во время переправы. Круг ушел на катере, а Павел арестован. Или, наконец, и Павел и Круг ушли… В любом из этих случаев в деле будут фигурировать путевки, по которым они отдыхали в «Сосновом воздухе». И следствие по прямой дороге выйдет на Дембовича.
Где-то в глубине сознания Надежда все еще не отказывался от подозрений, что Павел подставлен к нему контрразведкой. Но если это верно, то Павел должен был явиться на свидание. Исчезнуть ему нет никакого смысла.
Теоретически можно было себе представить еще один, последний вариант. Павел — контрразведчик и с самого начала имел целью переправиться за границу и вот теперь, используя оказию, вместе с Кругом уплыл на катере. В таком случае он, Надежда, с первого своего шага на советской земле служил лишь слепым инструментом в руках органов госбезопасности.
Этому Надежда всерьез верить не мог. Это выглядело слишком неправдоподобно…
После долгого тягостного молчания любое произнесенное слово Дембович готов был принять с благодарностью, но то, что он услышал, ударило его в самое сердце и заставило сжаться.
— Я дам вам пистолет, — сказал Михаил. — Он может пригодиться. Но, по-моему, с этим никогда не надо спешить.
Старик не шелохнулся.
Зароков встал, снял с гвоздя у двери новую кремовую куртку, которую не надевал еще ни разу, завернул ее в газету. Потом выдвинул ящик письменного стола, загремел какими-то железками, завернул их в другую газету и сунул сверток в карман брюк.
— Очнитесь, Дембович. Пистолет вот здесь, в столе…
Дембович встрепенулся. В глазах у него стояли слезы. Пальцы рук, лежавших на столе, заметно дрожали.
— Вы уходите? — тихо спросил он.
— Не навсегда, Дембович, не навсегда, — сказал Михаил успокоительно.
Глава IV ДОПРОС БЕЗ ПРИСТРАСТИЯ
У Павла было такое ощущение, что до этого дня специально его особой никто не занимался. Конечно, он на виду у молчаливой, меланхоличной Клары и у этого долговязого садовника, но они могли играть лишь роль пассивных наблюдателей. Вероятно, в их задачу ничто иное и не входило.
Как-то вечером, в сумерках, когда Леонид Круг, проглотив снотворное, тихо заснул, отвернув лицо к стене, Павел почувствовал вдруг странное нетерпение. Ему показалось, что хозяева Леонида слишком долго его выдерживают. Хотелось ускорить события, побыстрее пройти сквозь все, что они там приготовили для него, хотелось двигаться им навстречу.
После он, вероятно, будет ругать себя за то, что собирался сделать, но менять решения не хотел. Впрочем, существовало одно соображение, которое вполне оправдывало этот почти импульсивный поступок: Бекас не должен проявлять столь положительный характер и выдержку, это было бы подозрительно. Бекас должен быть нетерпеливым и немного взбалмошным.
Павел спустился вниз и постучался к Кларе.
Она смотрела телепередачу из Мюнхена. Павел попросил извинения за беспокойство, Клара выключила телевизор и предложила сесть.
Она не задала ему ни одного вопроса. Павел сам рассказал ей все о скитаниях Бекаса, о причудливых событиях последнего месяца, о сомнениях и необъяснимой тревоге, охватившей его в этот теплый, душный вечер. Она слушала и улыбалась, когда он, говоря о себе в третьем лице, ругал Бекаса за легкомыслие и непреодолимую тягу к бродяжничеству.
Павел просидел до половины двенадцатого. Он встал лишь тогда, когда заметил, что Клара подавила зевок.
Поднимаясь к себе на второй этаж, Павел подумал, что этот разговор сослужит ему службу. Ведь Клара доложит все кому следует. Но, рассуждая так, он, в сущности, старался оправдать свою нетерпеливость. И понимал это. И давал себе слово больше никогда не упреждать действий своих хозяев.
И вот настал день, которого он так издал.
Черноволосый плотный человек, встретивший их в бухте — Леонид звал его Себастьян, — приехал утром после завтрака, поговорил с Леонидом Кругом, а потом сходил к машине, принес желтый кожаный портфель, достал из него пачку чистой бумаги и авторучку и подозвал к себе Павла.
— Садиться и писать автобиографию, — сказал он, протягивая бумагу и ручку. — Мать. Отец. Своя жизнь. Детально. Не торопиться.
Павла с первого дня забавляло, что Себастьян употребляет русские глаголы только в неопределенной форме. Хотелось бы отгадать, почему он научился говорить именно так. Но сейчас момент был слишком неподходящим для лингвистических изысканий.
Себастьян ушел, а Павел сел к столу у окна. Леонид, запрокинув голову на подушке, поглядел на него и сказал дружески:
— Пиши как есть, не скрывай ничего. Потом легче будет. Это в первый, но не в последний раз.
— Ладно.
Павел подробно написал биографию Бекаса. Почерк у него был довольно разгонистый, и получилось десять страничек. Он умышленно сделал несколько грамматических ошибок, запомнив их как следует. Прием не очень остроумный, но верный.
Себастьян забрал написанные листки и авторучку и уехал.
Через три дня за Павлом прислали машину. Рядом с шофером сидел незнакомый молодой человек.
Ехали сначала лесом, потом минут сорок мчались по широкой, но не очень оживленной автостраде, а потом опять свернули в лес и остановились возле двухэтажной виллы. Молодой человек проводил Павла в большой пустой кабинет на первом этаже и ушел, прикрыв за собой дверь.
Минут через пять явился полный, добродушного вида дядя, в очках, с небрежно повязанным галстуком. Он поздоровался, пригласил к столу, положил перед Павлом стопу бумаги и ручку и предложил написать подробную автобиографию. Павел сделал удивленное лицо.
