в комнате стояла жара, при которой можно было заваривать чай.
Техник щёлкает по клавиатуре, открывает новое окно:
— Я, как вы утром общались, сразу проверил. Вот она. — Экран меняется. — Выходит через юго-западный вход.
Алена мелькает в кадре, быстрым шагом скрывается за границей видимости.
Секунду спустя — я резко накрываю руку техника:
— Подожди.
И вот он — выходит следом.
Тот же силуэт.
Та же походка.
Та же тень внутри каждого движения.
Моё сердце бьётся как кулак по железной двери.
Он кажется меньше, чем был раньше… но восемь лет — это целая жизнь.
Монстры тоже меняются.
И иногда они уменьшаются, чтобы легче пролезать в щели.
Это он.
Это должен быть он.
— Он идёт в другую сторону, — бормочет Диллон. Но глаза его… глаза смотрят не туда. Они падают вниз. Прямо мне на грудь.
От жара комнаты пот проступает на коже, и я только теперь замечаю, что одна из пуговиц моей рубашки расстегнулась. Сквозь щель виднеется блеск влажной кожи.
Господи.
Я резко запахиваю пиджак, словно отмахиваюсь от руки, которая и не касалась меня. Диллон чуть улыбается — угол рта дрогнул, будто он сам удивился тому, что был пойман.
— Ладно, — продолжает он уже серьёзнее. — Он не возвращается. Это просто парень, уходящий домой.
— Просто парень? — Я почти смеюсь, но это смех человека, которому к горлу поднесли нож. — Это ничего не значит. Он мог вернуться другим входом. Мог перехватить её снаружи. Мог ждать в машине. Он всегда так делал.
Диллон смотрит на меня внимательно, слишком внимательно, как будто пытается понять, где во мне заканчивается профессионал и начинается одержимость.
Не поймёт никогда.
— Отправьте нам все файлы, — говорю я технику, тыча пальцем в экран, будто могу протолкнуть изображение глубже, в мозг. — Всё это — доказательства.
Мне нужно выйти. Немедленно.
Я выскальзываю из комнаты, в которой воздух похож на прошлое — тяжёлое, жаркое, без окон. Дверь захлопывается за моей спиной, и я делаю длинный вдох, словно только что вынырнула из подвала.
Я приближаюсь к тебе, Бенни.
Ты можешь менять имя, прятать лицо, увядать, худеть, улыбаться другим девочкам так же мягко, как улыбался нам.
Но я уже почувствовала твой след.
И я иду.
Иду прямо туда, где ты думаешь, что спрятал её.
— Как прошёл день, детка? — голос Бо тёплый, как всегда, и я слышу его ещё до того, как переступаю через порог кухни.
Я почти машинально бросаю пистолет и жетон на стол рядом со своей сумкой, шаг за шагом двигаясь туда, откуда тянет запахом жареного мяса и подрумяненного лука. Бо стоит у плиты, его широкая спина, тёплая от жара конфорок, движется мерно, будто он пытается убаюкать и еду, и мои нервы.
— Нормально, — выдыхаю, проходя мимо и ладонью поглаживая его плечо, прежде чем наклониться над сковородой. — Гамбургер-стейк. Мм… Если бы он не готовил для меня, я бы давно умерла от голода — я слишком часто забываю, что человеческое тело нуждается в еде.
Бо тихо смеётся и целует меня в макушку.
— Ты сегодня выглядишь… ну, не лучшим образом. Я рад, что ты дома. Точно всё в порядке? — Его брови поднимаются, и в голосе звучит мягкое беспокойство, от которого у меня сердце делает маленький болезненный удар.
— Приятно слышать это от мужчины, который утверждает, что любит меня, — поддразниваю его, выхватывая из миски с салатом палочку сельдерея.
— Я не утверждаю, что люблю тебя, малышка. Я потом ещё покажу это. — Он подмигивает мне, и я ощущаю, как что-то тёплое, настоящее шевелится во мне. Он действительно хороший человек. Настоящий. Такой, которых, кажется, больше не делают.
Мой взгляд медленно скользит по его лицу, изучая каждую линию. У Бо мягкие, почти мальчишеские черты, светлая щетина, которая всегда растёт неровно, и тёмно-русые волосы, прежние длинные пряди которых он обрезал ради меня. После той ночи — нашей первой настоящей ночи — когда в темноте, обняв меня сзади, он коснулся моей кожи этими длинными волосами, и я, парализованная внезапным ночным кошмаром, который был слишком реальным, чтобы называться сном, нанесла ему удар, отбиваясь от призрака прошлого.
Он падал с кровати, оглушённый, а я стояла над ним, трясущаяся, с кулаком, увенчанным кольцом, которое он подарил мне несколькими часами ранее. Шрам над его бровью — прямое доказательство того, какой я была и какой остаюсь. Но он любит меня. Искренне. Без остатка. Я вижу это каждый раз, когда он смотрит на меня своими чистыми голубыми глазами, когда улыбается так, будто может распахнуть любой мрак, в котором я живу. Мы странно совпали — его мягкость купирует мою злость, мою сломанность. Мир, кажется, решил уравновесить нас друг другом.
— Если честно… — вздыхаю я, открывая шкаф и ища тарелки, — день был отвратительный. Дело о пропавшем человеке. Алена Стивенс. Четырнадцать лет.
Уведена из торгового центра.
Им.
Бо выключает плиту, и хотя он ничего не говорит, я чувствую, как воздух вокруг меня меняется. Он ненавидит мою одержимость поисками Мэйси. Ненавидит, что каждую пропавшую девочку я вижу как возможный след от неё. Он давно уже считает, что я разрушу себя, если продолжу так жить. Но если бы у меня не было его, не было груди, в которую я могу иногда упасть, я бы давно уже растворилась в собственных демонах.
— Постарайся… не залипнуть в это, ладно? — он произносит спокойно, но напряжение в его плечах выдает страх. — Когда ты погружаешься в такие дела, ты перестаёшь есть, перестаёшь спать. А мне нравится моя девушка такой, какая она есть — с мягкими изгибами, а не тенью самой себя.
Он пытается шутить. Он всегда так делает, когда боится, что я снова исчезну туда, где он не сможет меня достать.
— Ну, раз я умираю с голоду, твоя «пышная» девушка никуда не денется, — отвечаю я, и на его лице, наконец, появляется настоящая улыбка — теплая, уверенная, такая, какую я когда-то придумала, чтобы верить, что мир не полностью прогнил.
— Отлично, — говорит он. — Мне ты нравишься именно вот такой.
А я стою и смотрю на него — на то, какими глазами он видит меня.
Я знаю, что внешне я стала женщиной — наконец-то. Под пленками воспоминаний и тех четырёх лет в аду я всё же выросла. Тёмные волосы подчёркивают мою бледность, которую никакая еда не исправит. Глаза — такие же, как у Мэйси, — медовые с золотыми искрами, но в моём взгляде уже давно живёт трещина. Тело стало наполненным: бёдра округлились, грудь стала женственной, талия
