как внутри меня растёт напряжение — густое, тяжёлое, тянущее за собой то единственное желание, которое движет мной все эти годы.
А вдруг эта девочка — след?
А вдруг однажды ниточка наконец-то приведёт меня туда, где она… где она может быть?
Каждое исчезновение я рассматриваю под микроскопом, вытаскивая из него всё, что может хоть чем-то зацепиться за моего монстра.
И каждый раз — я надеюсь.
Даже если это надежда, похожая на занозу.
У нас в округе лучший процент раскрываемости.
Самое смешное — детектив с наибольшим количеством нарушений, выговоров и дисциплинарных отчётов — это та же самая женщина, чей стол ломится от наград.
И это доводит парней до бешенства так же стабильно, как и моё существование.
Мне наплевать на сплетни, на косые взгляды в коридорах участка, на награды, пылящиеся в шкафу, и на выговоры, которые уже давно перестали помещаться на моей служебной карточке. Все эти бумажные отметины существовали лишь как оболочка того, что я действительно ценю: возможность искать. Возможность находить. Возможность когда-нибудь снова произнести её имя вслух не как молитву, а как ответ на вопрос «нашли?».
После него, после той тёмной клетки, в которой я оставила сестру, я просто не могла не стать копом. Мне нужны были ресурсы, полномочия, любое оружие, которое приблизит меня к охоте на человека, превратившего моё детство в трещащую плёнку кошмаров.
Диллон ворчит на пассажирском сиденье, будто старый двигатель, которому никак не удаётся заглохнуть окончательно.
— Знаешь, — протягивает он, оглядывая серый фасад торгового центра, — это место катится в ад с конца девяностых. Когда я был пацаном, тут можно было торчать весь день, и максимум, что тебя ожидало — переоценённый попкорн. А теперь? — Он тычет пальцем в сторону компании подростков. — Вот, смотри. Гангстеры хреновы.
— Ты расист, Скотт, — отзываюсь я, даже не пытаясь скрыть усталую ухмылку. — И к тому же слепой. Эти дети выглядят обычнее обычного. Давай так: ты зайдёшь внутрь, к своим “респектабельным гражданам”, а я поговорю с гангстерами. Договорились?
Он закатывает глаза.
— Я вообще-то не о коже говорил.
— Ну конечно. Если меня пристрелят, Скотт, знай: вспоминать меня будет не приятно. — Я театрально прижимаю пальцы к губам, делая вид, что дрожу.
Он бурчит что-то угрожающее и уходит, топая так, будто надеется треснуть плитку под ногами и списать это на «некачественное покрытие».
А я иду к подросткам.
Каждый шаг — стук сердца.
Каждый вздох — напоминание: найти девочку. Найти любую, пока не найду свою.
— Детектив Филлипс, — говорю я, показывая значок. — Пара вопросов.
Пара мальчишек нервно перешёптываются. Им кажется, что я здесь из-за травки или мелкого воровства — пусть думают что хотят. Моё дело — лишь фотография, которую я вытаскиваю из внутреннего кармана.
Алена Стивенс. Четырнадцать. Светлые глаза, ещё не знающие, что такое настоящий страх.
— Вы были здесь вчера?
— Дети, говорит она… — фыркает один из парней, складывая руки на груди. — Да, были.
Я показываю фото.
Смех затихает, воздух становится плотнее.
Девчонка с гладко зачёсанным хвостом шагнула вперёд, жуя жвачку так лениво, будто ничто в мире её не способно впечатлить.
— Ага, видела. В «Raze». Примеряла блестящие туфли, такие, в каких белые девочки обычно и умирают, — хмыкает она, и компания прыскает.
Но я замечаю на периферии другую — крохотную, светлокожую, рука в руке с парнем, и на лице второй — хорошо узнаваемая боль.
— У тебя есть сестра? — тихо спрашиваю.
Хвостатая мотает головой на девушку рядом.
— Кэйша, а что?
— То, что эта девочка — тоже чья-то сестра. И кто-то, возможно, последний человек, которого она видела, был тем, кто забрал её от родителей… навсегда. — Я перевожу взгляд на Кэйшу. — Если бы речь шла о ней, ты хотела бы, чтобы кто-то нашёл её, правда?
Что-то в глазах девчонки дрогнуло. Она сглатывает, глядя на ладонь своей сестры.
— Я… видела, как она говорила с каким-то парнем. Снаружи магазина.
И вот в этот момент воздух вокруг меня меняется — словно температура резко упала на несколько градусов.
— Парень? Опиши его, — говорю, раскрывая блокнот.
— Ну… — она теребит серебристое кольцо в ухе, — может, твоего возраста. То есть… ну, старый. Волосы такие… кудрявые. Коричневые. Типа симпатичный, если тебе нравятся парни «как Орландо Блум». Девчонка точно таяла — щеки красные, рот до ушей. Будто уже выбирала место для свадебных фото.
Он.
Господи.
Это может быть он.
Я чувствую, как леденеют пальцы.
— Ты слышала, о чём они говорили? Он её заставил? Потащил? Держал за руку? — слова мои становятся жёстче, тело наклоняется вперёд, словно тень сама вытолкнула меня их произнести.
Девчонка отступает, обе руки на животе — как будто пытается удержать в себе всё, что внезапно стало страшным.
— Н-нет… Он её не тащил. Она сама шла. Всё время кивала и улыбалась как дура. Просто… просто пошла за ним.
Каждое слово — гвоздь, вбитый аккуратно и глубоко.
Проклятые улыбки.
Проклятая доверчивость.
Проклятая зеркальная копия того, что было со мной и Мэйси.
— Спасибо, — выдыхаю я, хотя благодарности во мне сейчас не больше, чем воздуха. — Кто-нибудь ещё видел? Что-то ещё? Любая деталь?
Головы двигаются одновременно — нет.
Я закрываю блокнот, чувствуя, как в груди снова поднимается не паника — нет — а жадное, тёмное, ледяное предвкушение охоты.
Это ничего ещё не доказывает.
Но совпадений слишком много.
И почерк слишком похож.
И страх внутри меня слишком узнаваемый.
Я найду его.
Клянусь.
— Вот тут. — Я указываю на экран, едва дыша.
Из ряби пикселей проступает вытянутая фигурка Алены — она выходит из магазина, одинокая, слишком лёгкая, слишком доверчивая. Через сорок секунд появляется мужчина: кепка в руке, голова опущена, движение хищное, осторожное. Он надевает её на ходу, будто закрывает маской своё настоящее лицо.
— Подними угол камеры. Дай мне побольше ракурсов, — требую, чувствуя, как мышцы вдоль позвоночника становятся каменными.
Техник, маленький, круглый, вонючий от энергетиков, даже не поднимает головы:
— Не получится. Это единственная камера, смотрящая на этот коридор. — Он что-то нажимает, повышает экспозицию, и экран вспыхивает грязно-белым светом, подчёркивая силуэты.
Помещение давит стенами: крошечная комнатушка, воздух в которой кажется прогорклым от дыхания сотен мониторов. Диллон стоит так близко, что его грудь почти касается моего плеча; его горячий выдох смешивается с моим вдохом.
И, чёрт побери, он пахнет сладко — будто действительно сосёт какую-то конфету. В таком месте этот запах раздражает как ложная нота посреди реквиема.
— А выходы? — спрашивает он, наклоняясь над техникой так, что рукав его рубашки скользит по моему предплечью. Меня прошивает холод, хотя
